Крылья полуночи

Когда-нибудь думали, что чувствует смерть? Вот и Сынмин не думал, ровно до той поры, когда ему в двадцать с копейками лет не пришлось надеть на себя черную шляпу с полями, исчезая от глаз людей. Сначала было страшно, потом стало легче, а со временем эмоции, подобные сожалению и вовсе пропали. Он просто выполнял свою работу, взамен ни в чем не нуждался, даже держал свою собственную небольшую чайную лавку. Времена менялись, равно, как и человеческое общество, а он все так же жил в своей квартирке над лавкой и заполнял небольшую записную книжку, отправляя отчеты куда надо. Ему нравилось так жить — между Преисподней и Небесами, в этом хрупком мирке, которой балансировал на тех редких людях, в которых сохранялась мораль. Он все еще не могу понять, почему сидит в этом душном кафе и слушает экспрессивную речь девушки, которую он даже по имени вспомнить не может. Она активно жестикулирует и, кажется, еще немного и взлетит от собственного напряжения, разбивающегося о чужое равнодушие. Сынмин же качает остатки кофе по стенкам белоснежной чашки и абсолютно не понимает, как люди эту дрянь пьют. Горькая. Чай однозначно лучше. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ, А ТЫ…! — все же подскакивает его собеседница с места, привлекая внимание всей посетителей, от чего смущается и плюхается обратно на место, извиняясь. Мимо нее проходит низкорослый официант, мельком спрашивающий нужно ли им что-то и удаляется, сверкнув своим бейджиком с именем Со Чанбин. — Тогда прыгни под поезд, моя дорогая — равнодушно тянет Ким, вставая из-за стола. Он берет свою шляпу в руки и, развернувшись, уходит. Даже не дойдя до выхода из помещения, надевает шляпу, исчезая для смертных. — Черт — разгневанно шипит девушка, но только почему-то слышит смех Сынмина над ухом «я хуже». *** Хенджин открывает глаза медленно, словно это поможет поменять реальность на другую, но рядом все так же стоит открытый гроб, а в зашторенные окна пытается пробиться солнечный настырный луч. Он встает, разминая затекшие конечности, растирает замерзшие ладони, которые не согреваются упорно. Смотрит на знакомо-чужое лицо и выходит из зала, направляясь на кухню. Ему все еще не верится в произошедшее, но полупустые упаковки успокоительных, оставленные матерью еще вчера на столе слишком подробно ощущаются в подрагивающих пальцах. Он качает головой и тянется к чайнику, ведь есть не хочется абсолютно, а согреться нужно, иначе его рядом положат. Это заставляет усмехнуться и как только с тихим щелчком чайник закипает, Хван заваривает себе отвратительный быстрорастворимый кофе, который обжигает язык, стирая восприятие вкуса. Парень морщится, но пьет эту химозную воду почти залпом, из-за чего начинает тошнить, и он падает на стоящий рядом стул, хватаясь за голову. Состояние откровенно оставляет желать лучшего, но приходится выдавить белые кругляшки себе за ладони и заглотить за один раз, закрывая себе рот, чтобы все не пошло обратно. Не замечает, как проносится время, и вымотанная мать заходит на кухню, потирая лицо ладонями. Она уже в траурной одежде, из кармана торчит изрядно помятый платок, но Джин знает, что эта женщина одна из самых сильных, которые встречались в его жизни. Она одна вырастила его и поставила на ноги, одна делала так много, что ему иногда казался видимым целый небосвод на хрупких женских плечах. Поэтому сейчас он встает с места и молча обнимает, прижимая как можно крепче к себе. Тихие всхлипы украшают тишину комнаты, и они просто качаются в объятиях друг друга, словно это может облегчить боль. У него нет сил плакать, но есть желание хотя бы сейчас быть поддержкой для матери. Усаживая ее на свое место, парень берет на себя обязательство приготовить завтрак и пусть он чуть не сжигает яичницу, старшая Хван слабо улыбается, начиная медленно есть. Где-то в глубине его души загорается маленький огонек облегчения и надежду, что все будет хорошо. А потом приходят люди. Много людей, кажется, нескончаемый поток, ведь некоторых он даже не знает, но стоит молча около входа в зал и принимает соболезнования, обнимает словно ему важен каждый пришедший и успокаивает пока есть еще хоть какие-то моральные силы. Он замечает еще одного гостя, не снявшего головной убор после того, как перешел через порог. Незнакомый парень ниже его на пару сантиметров и чем-то похож на щенка, но никто из присутствующих будто не видит его и Хван просто наблюдает за тем, как гость подходит к гробу, достает книжечку из кармана и что-то вписывает, прикоснувшись на долю секунды пальцами ко лбу покойника. Стоит еще с минуту с выражением полного безразличия и оборачивается, собираясь уходить. Именно тогда их взгляды пересекаются и сцепляются в странной борьбе льда и огня, разбивая пространство. — Кто ты? — размыкает свои пересохшие губы Хенджин, но незнакомый парень уже успел исчезнуть, стоило ему только моргнуть. «Наверное, у меня началась шиза от такой жизни» смеется он в своих мыслях и выходит на улицу Холодный воздух немного отрезвляет и позволяет наконец взглянуть незамутненным взглядом на мир. Ветер касается кожи, заставляя поежиться, но он стоит, расправив плечи и смотрит на дорогу из еловых веток. Неизвестно где их так много нашли в такой глуши, только вся дорога до кладбища ими выложена еще со вчерашнего вечера. Мать стоит и тихо переговаривается с грузчиками, которые повезут гроб. Он подходит к ней тихо, кладя ладони на плечи и чувствует, как женщина немного расслабляется. — Скоро начнем, будьте готовы. — чеканит похожий на оживший деревянный ящик верзила, работающий в ритуальном агентстве и уходит к водительской кабине с абсолютным безразличием на лице. Хочется смеяться от того, как это контрастирует с безутешно скорбящими людьми, которые потеряли еще одного знакомого, друга или врага. Хенджин помнит, что на часах 11:07 когда все начинается, ровно, как и то, что незнакомец, привлекший его внимание, молча идет следом за машиной наравне со всеми провожающими, но он смотрит куда-то вдаль, будто ему плевать на происходящее. Этот парень останавливается около распахнутых ворот кладбища, пропуская машину с вереницей людей, которые абсолютно его не замечают. Хван хочет пройти мимо, но задерживается на доли секунды дольше, чем нужно, после чего слышит короткое: — Я уже понял, что ты меня видишь. Ким Сынмин. Знакомы будем. — а затем, развернувшись на пятках сапог, он идет дальше, приглашая следовать за собой жестом руки. Джин раздумывает лишь пару мгновений, но все же торопится догнать парня. Они идут до раскопанной могилы, ступая почему-то синхронно, отчего идти легче, но стоит Хвану найти мать в небольшой толпе, как «Сынмин» куда-то пропадает. Чувство страха неприятно грызет изнутри только тогда, когда говорят подойти напоследок поцеловать покойника в лоб чтобы проститься. Не то чтобы он не могу этого сделать, просто насыпанная гора песка и рядом вырытая огромная яма не внушали доверия, поэтому пришлось идти за матерью следом, страхуя. И когда гроб наконец опускают на крепких лентах вниз, под землю, наступает облегчение и чувство, что все закончилось. Кажется, что дышать становится легче, когда свежую могилу закрывают плитой и все пришедшие начинают расходиться. Мать падает на колени рядом с надгробием и плачет, сжавшись так, словно хотела стать единой небольшой точкой. Хенджин тянет ее к себе, прижимая как можно сильнее, пока она кричит на него, проклиная на чем счет стоит, пока бьется в истерике, ударяя бесчисленное количество раз по грудной клетке сына с глухим отзвуком, пока рыдает долго, очень долго. Хван терпит, Ким, стоящий позади него, наблюдает, протирая линзы в бутафорских очках. Смотря на этого смертного, он вдруг ощущает что-то странное, затертое в его памяти за много лет монотонной работы, но предпочитает игнорировать, помня про то, что начальство прислало задание за этим парнем зачем-то приглядывать, будто его в раздел нянек перевели. Хотя для такой шпалы уже поздновато нанимать воспитателя, особенно такого, как Сынмин. — Интересно, как давно смертные не танцуют с феями? — беззвучно спросил он, позволяя небольшому золотистому шарику сесть на кончик его пальца. — Ну что, Боки, пойдем. — и Ким исчез, ничего после себя не оставив, разве что мать и сын все так же стояли рядом с надгробием, тихо качаясь, как бутон странного цветка на холодном ветру. *** То, что у Хенджина очень гибкое тело, Сынмин замечает уже во вторую их встречу, когда Хван собирает опавшие листья на участке перед обветшалым домом. Делая такую простую работу, он умудряется двигаться размеренно и плавно, словно выступает перед публикой. Даже громоздкие грабли в руках и мешковатая одежда не могут скрыть странное нечто, окружающее юношу. В глазах его что-то изменилось меньше чем за сутки, будто какая-то часть души навсегда деформировалась и ороговела, не собираясь принимать изменений. Карие глаза потемнели из-за посеревшей от недосыпа коже, да и весь он немного кажется сжался, но все также держал плечи расправленными, будто осанку ему в детстве ставили у самого императора во дворе. Отмахнувшись от навязчивых мыслей, Ким перелистывал страницы записной книжки, краем глаза следя за чужими перемещениями. Но не успел заметить того, как человек приблизился на слишком небольшую дистанцию, а следом немного грубо хватанул за плечи, пригвождая к месту. — Что ты тут делаешь, шляпник? Уже все закончилось. — стараясь выглядеть раздраженным, процедил Хенджин, сверля взглядом чужую переносицу. — Смертный, ты бы руки-то убрал. А то неизвестно в чем пачкаешься и об меня вытираешь. — Ким смотрел в ответ абсолютно спокойно, отражая чужое негодование. Он знал, что сейчас оппонент сдастся и отступит, но видимо система все же дает сбой. — Знакомы будем, Хван Хенджин. Холодно. Чай будешь? — выдохнув, произносит человек, отстраняясь и поднимая увесистые грабли с земли. Мин замечает на его ладонях появляющиеся повреждения и, кажется, даже кровь, но только отталкивается от дерева, которое подпирал и направляется к крыльцу дома, не спрашивая разрешения. — Скотина, вообще-то ты тут гость. — злобно на фоне раздаются слова Хвана, но он все же снова торопится следом, не забывая оставить испачканную обувь на пороге, а рабочий инструмент за дверью. — Только прошу, тише, мама только уснула. — уже спокойнее добавляет он, на что получает кивок. Он невольно замечает то, что у Сынмина волосы пушиться немного начинают, когда он стаскивает с себя свою шляпу. Это забавно, но гораздо удивительнее то, что старый деревянный пол под чужим весом не скрипит абсолютно, будто по нему идет только один человек. Они неловко сидят друг напротив друга несколько минут, пока Хван все же не вспоминает про обещанный чай. Джин достает откуда-то древний черный чай с малиной и рассматривает его с сомнением, но все же решается его заварить, ведь если что отравятся, так хоть вместе. — Ты меня видишь, когда я в шляпе? — беспардонно начинает гость и парень чуть не роняет ложку на стол. — Естественно вижу. У меня отличное зрение. — с недоумением тянет хозяин дома и размешивает наконец сахар в своей кружке. В глазах человека напротив читается неодобрение, но вслух оно не высказывается, только тихий вздох проносится под потолок. — Болван, я не про то, насколько хорошо у вас врачи работают. Ты видишь смерть, когда ее не видят другие. — такое ощущение, что Ким тут уже не в первый раз, поэтому откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу и делает глоток. — О, так ты местный сумасшедший! Я-то думаю, почему тебя все игнорируют. Часы щелкают за спиной, отсчитывая время ровно так же, как они делали это много лет подряд. Взгляд Сынмина кажется становится тяжелее на несколько тонн из-за чего Хенджин морщиться, но предпочитает списать это на нерастворившийся до конца сахар. Поднимая взгляд на гостя, он наконец рассматривает его лицо, мысленно вновь отмечая, что тот похож на щеночка. — Ох черт, я же твою могилу видел… — вырывается у него раньше, чем он осознает, что сказал. Это не то что болеть тело начинает, это большая душевная усталость откуда-то проснулась. Она давит на сознание и плечи, подавляя все мысли и кажется, что сейчас уже просто край. Хочется кричать или бросить все и уехать, взяв только документы и деньги, но нет возможности. Хенджин смотрит на оппонента минуту. Хочется плакать, но нельзя, потому что единственная безопасная зона — это далеко не здесь, но почему-то кажется, что Сынмин поймет. Он много раз хотел и пытался все это закончить и иногда очень хотелось курить, еще слишком «маленький». Только болит как у взрослого, а рассказать некому, потому что засмеют и плюнут в душу еще раз. Поэтому Хван даже не замечает, как его горячие слезы падают на чужую холодную ладонь. — Твой ведь теперь, а, смерть?