Крылья полуночи

Хенджин встает с кровати, едва нащупывая пол босыми ступнями. Деревянное покрытие немного поскрипывает от его шагов, но звук странный, будто приглушенный нижней подложкой. Он смотрит на стеры с потрепанными за долгое время обоями, некогда бывшими украшением богатого интерьера. Их грязно-бордовый цвет чем-то напоминает кровь, но внимание парня привлекает странная, словно бы светящаяся, пыль, летающая в воздухе. Единственное окно, расположенное посреди стены, плотно зашторено, но подойти ближе не получается, как если бы перед лицом выросла невидимая стена. — Ты заблудился? — звучит вкрадчивый шепот откуда-то из темного угла комнаты, заставляющий дернуться и обернуться. Сердце пропускает удар и начинает биться чаще, когда взгляд не способен ничего рассмотреть во мраке стыка стен. Хенджин краем глаза замечает выход с дверью, валяющейся на полу в окружении облетевшей желто-белой краски. Он движется к ней боком, стараясь успокоиться. — Милый? — шепот похож на женский, он узнает в нем шепот своей матери. Плечи едва заметно напрягаются, но интуиция подсказывает не вслушиваться. Нужно идти к выходу и, почти не смотря под ноги, он продвигается шаг за шагом к дверному проему. Угол, покрытый вязкой тьмой, недовольно булькает и начинает шевелиться, походя на закипающую черную смолу. Постепенно появляется фигура человека и чем больше времени проходит, тем дальше Хенджин понимает, что оставаться и ждать пока трансформация завершится нельзя. Он чувствует, как засохшие частички краски пристают к коже ступней, каким неровным вдруг начинает казаться пол и очертания двери вмиг начинают идти еле заметной рябью. Парень срывается с места, слыша за спиной клокочущие звуки и шепот неразборчивых слов. Коридор едва виден в полумраке, неизвестно как здесь оказываются хоть какие-то светлые места, но они словно выделяют картины, висящие на стенах. Хенджин не обращает на них внимание, бежит пока есть силы, но коридор все не заканчивается, повторяя свои зигзаги раз за разом. Когда становится тяжело дышать, Хван все де останавливается и видит смутно знакомое изображение. Гора черепов в пустыне выглядит слишком ярко по сравнению с все теми же грязными обоями, покрытыми местами чем-то напоминающим плесень. На удивление, он не чувствует никаких запахов, просто смотрит на синее небо над чьей-то могилой и на черных ворон, похожих на лепестки сажи, застывшие в воздухе. — Нравится? — раздается прямо над самым ухом и Хенджин готов закричать. Голос неприятный, шелестящий, будто кто-то говорит чуть ли не в его голове, но, повернувшись, он видит лишь пустой коридор. Кажется, он слышит набат своего сердечного ритма в мыслях и вновь срывается на бег, чувствуя, как пол под ногами изменяется. Он движется все дальше, едва не врезаясь в стены и резкие повороты и ощущение дерева под ногами исчезает, сменяясь чем-то склизким. Коридор начинает сужаться — или так кажется только его паникующему мозгу — определить не удается, но, когда ноги начинают вязнуть и двигаться вперед становится все сложнее, взгляд натыкается на уже знакомую черную жижу, заменившую деревянные доски. Его ноги испачканы в ней чуть ли не по колено вместе с длинными белыми штанами свободного кроя. Дыхание сбивается, на глазах наворачиваются слезы и единственное, что крутится в мыслях это только то, что он умрет как-то слишком позорно и даже неизвестно где. Желание закричать все крепнет, но в горле вдруг появляется колючий комок, не дающий воздуху выйти наружу вместе со звуком. Хван хрипит, чувствуя, как чье-то дыхание касается затылка. — Не бойся… — кажется, чей-то язык даже прикасается к коже, оставляя след отвратительным холодом и Джин чувствует, как чернота расползается по его плечу, пачкая ткань такой же, как и штаны, белой рубашки. — Ты не сбежишь от себя… — раздается уже, с другой стороны. Удается дернуться и оттолкнуть от себя странный сгусток испачкав локти в этой дряни. Но за спиной оказывается опора в виде стены. О плесени и ее холоде сейчас абсолютно не хочется думать, ведь Хенджин смотрит прямиком в чьи-то глаза. Точнее, глазные яблоки, плавающие прямо в черной субстанции. Невозможно отличить радужку и зрачок, ведь они абсолютно черные, но весь белок покрыт сеткой мелких красных сосудов. — Кто….—все же хрипит парень, но неизвестная тварь лишь скручивается в жгут и он видит как у нее начинают формироваться руки. Из горла все же вырывается полупридушенный вскрик и последнее, что удается почувствовать это вязкость стены, взгляд пугающих глаз и картину, резко оказавшуюся прямо перед лицом. Пустые глазницы черепов будто насмешливо провожают чужое падение в текстур, покрывшуюся волнами ряби и поглотившую человека. Хенджин чувствует странное ничего, когда его выплевывает в пустоту. Здесь абсолютно темно, он ощущает только падение и то, как волосы неприятно касаются лица. Повернуться вниз, чтобы не столкнуться спиной с землей в случае чего удается только после нескольких неудачных попыток, но почти сразу что-то болезненно выворачивает лопатки и отталкивает назад. Воздух сопротивляется человеческому телу в нем, спину прошибает болью и Хван кричит изо всех сил, будто это способно помочь. Боль затмевает сознание ровно до того момента, пока он не слышит звуки трескающихся костей за плечами и шелест перьев. Его сознание не выдерживает и кажется отключается, боль застилает все вокруг, но, когда удается прийти в себя, вокруг оглушающе светло, ярко-голубое небо нависает сверху огромным куполом и металлический запах крови бьет в нос. Едва хватает сил встать на ноги и почти тут же колени начинают подкашиваться, не выдерживая тяжести. Готовый к тому, что та черная тварь все же не отстала, Хенджин оборачивается и снова чуть не орет, ведь за его спиной гордо топорщатся черные вороньи крылья, снова забранные им с той картины. Он щиплет себя за руку, желая проснуться. Тихий смех, раздавшийся отовсюду и ниоткуда одновременно звучит далекими колокольчиками. Зеленая трава под ногами начинает стремительно желтеть и покрываться бурыми пятнами, только через несколько мгновений парень понимает, что это кровь капает с его крыльев и рук, усеивая все вокруг маленькими алыми жемчужинами. Небо затягивает тучами и солнце становится холодным, превращаясь в луну, угрожающе нависающую над поляной. В свете ее лучей Хван видит стол, богато уставленный различной едой, едва заметны очертания тройных подсвечников с пустующими пазами и кубки, края которых мягко сияют призрачным блеском. Первый шаг дается с трудом, Хенджин чувствует, как вязкая чернота нехотя стирается с его кожи о траву, но вскоре его крылья дают мощный толчок, ускоряя движение, поднимая над землей и вызывая панику. Сердце снова бухает в ушах, смешиваясь с неожиданно громким стрекотанием сверчков. Непослушный подарок неизвестного происхождения поднимает его все выше, но стол все отдаляется, сколько бы Хенджин не стремился к нему, перебирая босыми ступнями в воздухе. И лишь когда крылья начинают повиноваться силе его воли, наконец цель стала приближаться. Лопатки нещадно жгло, парень чувствовал, как его теплая кровь расползается по ткани все сильнее, срываясь каплями вниз, на эфемерную землю, служащую жалким подобием ориентира. Пальцы заледенели от небесного холода, но чем выше и дальше продолжалось движение, тем ближе казался стол. Вскоре ноги коснулись немного влажного чего-то, напоминающего облако. Стоило ему прикоснуться к белой вате, как по ней сразу же начали ползти уродливые красные вены, все больше окрашивающие материю в свой цвет. Крылья замерли черным плащом позади, больше не собираясь никак помогать своему владельцу, онибудто налились чугуном и наоборот тянули его упасть с возвышения. Уверенность, что нужно увидеть, кто сидит на стульях с высокими резными спинками, росла с каждой долей секунды, что Хенджин приближался к столу, распространяя вокруг себя алое проклятие для некогда белоснежного куска небесной ваты. Но когда желанная цель была достигнута, его руки задрожали, из глаз потекли дорожки пугающе холодных слез.

Шесть кресел были заняты людьми.

Хенджин смотрел на Чонина, чьи черные глаза безжизненно уставились на сложенные в молитвенном жесте руки, на его волосы, разбросанные в полном беспорядке, а пряди были местами покрыты чем-то, напоминающим иней. Затем взгляд зацепился за Джисона, на чьих плечах омерзительными обрывками висели клочья серой паутины, на голове же слоем то ли пыли, то ли пепла лежала ткань, некогда бывшая вуалью, но рука Хана тянулась к человеку, сидящему в соседнем кресле. Его лицо было закрыто венецианской маской кота, но даже так было не трудно догадаться, что этим человеком был Минхо. Рыжие волосы украшала тиара, сплетенная будто из пульсирующих вен, дергавшихся в свете насмешливой луны, ладони его рук были измазаны черной смолой, а на шее виднелся пожелтевший синяк. Следующим, кого увидел Хван, перейдя за спины первой троицы, был Феликс. Его веснушки сияли мраком, а из глаз текли струи крови, заменяя слезы. Крылья за спиной были уродливо изломаны, покрыты отпечатками чьих-то измазанных сажей рук, а ладони замерли на полпути к лицу, будто в попытке стереть слезы. Рядом с ним сидел незнакомый человек, его лицо было на правую половину скрыто маской кролика. Черные волосы напоминали воронье гнездо, на коже виднелось огромное множество едва заживших ран и на уголке рта застыла уже знакомая черная смола. Позади его кресла только сейчас удалось заметить полупрозрачный мутный силуэт девушки с неприятной улыбкой, разрезавшей ее лицо на две половины. Ее деформированные руки с длинными когтистыми пальцами сжимали плечи парня, державшего в одной руке кубок, а другой пытающейся дотянуться до Феликса. Последним, кто замер на своем месте, был еще один человек, верхняя часть которого была скрыта маской черепа, словно срисованного с той картины из коридора. Мысль о том, что эти незнакомцами были хёны Джисона — Чанбин и Чан, пришла как-то медленно, ровно с тем же осознанием, что чужие руки скованы парой серебряных ажурных наручников, сцепленных с креслом. — Нет… Ребята? Что с вами? — отшатываясь в сторону, выдохнул в смятении Хенджин. Он посмотрел на пустующее кресло во главе стола. Оно было украшено лучше других, на верхнем пике, угрожающе смотрящем в небо, сиял рубин, разделенный на две части зигзагообразной черной трещиной, из которой сочилась смоляная гниль. На другом конце стояло кресло с более низкой спинкой, но на его сидении лежала корона, напоминающая соединенные между собой железным обручем вороньи крылья. — Нравится? — пропел где-то со стороны знакомый голос. Хенджин вздрогнул, крылья за его спиной упрямо встопорщились, закрывая тело плотной броней. — С...Сынмин? — заикаясь, спросил парень. Он почувствовал, каким ледяным было нечто под его ногами, как напитались кровью вороньи крылья, как по щекам текут слезы. Но гораздо страшнее был насмешливый взгляд властелина этого положения. В руке Кима покоился подобный кубкам со стола, фужер, наполненный чем-то странным. Его черная шляпа в этот раз имела более широкие поля, украшенные свисающими тонкими серебряными нитями, их перебирал едва ощутимый ветерок, появившийся вместе со Смертью. Мин был единственным, кто отличался от сидящих за столом неподвижных существ тем, что мог двигаться абсолютно спокойно и был одет в опрятный темно-бордовый костюм. В других условиях Хенджин бы мог восхититься тем, как такой вид шел парню, но сейчас странный животный страх скрутился в тугой жгут и осел внизу живота. — Видишь, к чему ты станешь ключом? Ты — убийца, Джинни. Ты убиваешь всех, кто есть рядом с тобой, мой верный Ворон. — алое облако поглотило звук чужих шагов и Ким беспрепятственно приблизился к Хвану. Он сделал небольшой глоток из своего кубка, и, облизнув губы, поставил его на стол. — Что происходит… Почему ты винишь во всем меня? — голос ужасно дрожал, пришлось поднять руку чтобы убрать прядь волос с лица, но она тут же вернулась на свое место. — Происходит то, что должно, Джинни. Ты винишь сам себя. — прошептал Сынмин, сокращая расстояние между ними до минимума. И ровно в тот момент, когда чужая ледяная ладонь прикоснулась к щеке, а губы оказались в жалких миллиметрах от хвановских, все стало ощущаться слишком нереальным. С истошным криком Хенджин вскочил на кровати. На него встревоженно смотрели две пары глаз — Феликс сидел на пустующей кровати, а Сынмин замер с поднятой рукой. Видимо, собирался потрогать чужой лоб на наличие температуры, ведь старший бился чуть ли не в конвульсиях, лежа на кровати. — Вы… Вы живы? Я жив? Все хорошо? — Хенджин подтянул колени к груди, обхватывая себя руками. Слезы потекли нескончаемым потоком, рыдания сами вырывались из грудной клетки и только сейчас осознание того, что это был лишь сон стирало паутину страха, окутавшую сознание. Сынмин молча кивнул Феликсу и тот тихо вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Хенджин раскачивался из стороны в сторону на кровати, пытаясь пальцами в волосах. Он все еще не мог поверить, что видел один и тот же кошмар уже больше полугода. Или дольше, точное начало всего этого вспомнить не удавалось. — Ты…снова видел? — тихо спросил Ким, глядя прямо на сжавшегося в дрожащий комок человека. — Да…да…даааа… — тянул Хван, даже не поднимая взгляда на говорившего. Тот только молча протянул к нему свои руки, притягивая в объятия и тихо поглаживая по волосам. Усталость накатила на обоих океанской волной, но сидя вот так вот, на смятой постели, они просто немного покачивались туда-обратно, пока Хенджин рыдал куда-то в чужое плечо. Сынмин ни разу за это время не думал, что смертному настолько тяжело. Что на самом деле он просто отмазывался неумелыми шутками и улыбался из последних сил. За сотни лет работы Жнецом, Ким стал безразличным ко всему. Единственное, что его напрягало, так это то, что после привязки к Хвану из-за приказа начальства, в его душе стали происходить изменения. Будто утраченные чувства снова начали возвращаться, нависая алой луной на уже умершей гаванью морали. — Тише… Это лишь сон… Все позади… — шептали его губы, пока взгляд блуждал по стенам. Хенджин начинал затихать, сейчас просто едва слышно воя от своего выгорания и воспоминания о том, что приходило в кошмарах почти каждую ночь. — Киви. — Что? — отстраняя от себя парня, переспросил Ким. — Киви хочу. — растирая глаза, повторил Джин. Он выглядел уже лучше, по крайней мере не дрожал, поэтому Сынмин встал к его кровати, пренебрежительно отряхивая руки, будто только что стирал рукавами пыль с заброшенной квартире и, надев на себя шляпу, вышел из комнаты. Хенджин завернулся в одеяло и откинулся спиной на стену, тихо выдыхая. То, что его снова оставили в одиночестве, больно ударило по сознанию, но гораздо больше сейчас хотелось забыть об увиденном. *** — Сынмин? Ты что тут делаешь? Три часа ночи, черт возьми! — Феликс хлопает глазами, смотря на старшего с ножом в руке. Тот молчит где-то с минуту, но потом бубнит: — Хенджин киви попросил. — на его пальце налеплен пластырь и Ли замечает маленькую тарелочку с нарезанным фруктом. — Ничего объяснить не хочешь, Минни? Ты ради смертного нашел где-то чертового киви, порезался и теперь потащишь ему тарелочку? Серьезно? — младший идет к холодильнику и вытаскивает банановое молоко, протыкая его трубочкой. — Ликс, ты бы о своем смертном вспомнил. Чанбин, кажется? Появился весь такой красивый, очаровал и исчез, и не видно, что тебя совесть мучает. — Ким кинул нож в раковину к чьей-то немытой кружке. Тихо вздохнул, смотря на зеленые кусочки фрукта в тарелке. — Мучает, Минни, сильно. Я хочу вернуться, думаю об этом каждый день. Но это неправильно. У него другая судьба и это не я, к сожалению. Мне нужно было появиться в его жизни лишь для того, чтобы дать толчок к развитию. — Феликс делает глоток молока и ставит коробочку на стол. Садится на стул, подбирая под себя ноги и смотрит на Сынмина. Тот только сейчас замечает синяки под чужими глазами от недосыпа и усталый взгляд некогда искрящихся глаз. — У меня каждый раз сердце разрывается смотреть на то как он засыпает в студии над своей работой. Я слышал пару его записей и это, пожалуй, было лучшее, что я только слышал в жизни. Но все мы забываем простую истину. Сынмин, стоявший уже у выхода с кухни, чуть не роняет тарелку, которую держит в своих руках. — Счастье у всех разное. — едва слышно выдыхает Ли и отворачивается, смотря куда-то в никуда. Ким усмехается, но почему-то задумывается над чужими словами пока идет в комнату Хвана. Когда там никого не оказывается, Сынмин ощущает на задворках что-то странное, похожее на махровый страх. Тарелка с несчастным фруктом остается на тумбочке около кровати и он, хмурясь, выходит, исчезая в темноте коридоров. Хенджин стоит на кухне и смотрит в окно. Он чувствует, что сейчас не один скорее затылком, чем видит глазами. Его смерть стоит напротив с полным равнодушием на лице. Хван, усмехнувшись, засыпает горсть таблеток в свой рот, протягивая руку к стакану с водой. Но посудина разбивается об пол с жалобным лязгом спустя несколько мгновений, ведь неожиданным напором Хенджина вжимают в столешницу, впиваясь в губы с такой уверенностью, что не было иного выбора как подчиниться. Его глаза расширяются от испуга, но чувствуя чужое тепло, он принимает происходящее почти без боя. Сынмин действует спокойно и уверенно, он не останавливается, несмотря на то, как его партнёр упёр свои ладони в его плечи. Сейчас не важно было тело и желание, сейчас было важно то, что человеческая смерть перекатывалась маленькими таблетками между ними, все больше разрушаясь с каждым моментом, пока не исчезла вовсе. Дурацкая шляпа Кима полетела куда-то на пол к осколкам стакана, а ее владелец оказывается смелее, чем ожидалось, не боясь отдавать и дарить. Они долго целуются, чувствуя горьковатое послевкусие таблеток, но Хенджин подается, забираясь на столешницу, прижимая ближе к себе, закидывая руки на чужие плечи. Обоим нравится происходящее, хотя это все нерационально, глупо и как-то нелогично. Ким понимает, что этот смертный дарит ему его, целый мир странных эмоций и сейчас они просто тянутся друг к другу, стремясь быть как можно ближе. Так, как этого просило тело, пока на шее чужими губами оставлялся след. Так, как это требовало все их существо, когда Хван прошёлся холодными кончиками пальцев по чужому животу. Эта близость не была зеркалом пошлости, она была похожа на огонь, так необходимый чтобы согреться и выжить. Именно поэтому страха ошибиться не было, поэтому чужая кожа казалось горячее обычного и пахла чем-то похожим на мед и мажу. Сынмину определенно нравилась чужая мягкость и Хван позволял делать с собой то, что хотели оба. Рваные вдохи в темноте казались обоим лучше любой музыки, разрывая полотно ночной тишины оттенками алого.