Фотография

На улице метель усилилась. Снег падал, не останавливаясь, ложился на крыши, окна, скрывал под собой следы, засыпал дороги. Уже невозможно было понять, где заканчивается тропинка и начинается пустота. Всё было белым, немым, будто мир замер в своём дыхании. Деревья стояли согнутыми под тяжестью сугробов, а ветры завывали, как будто что-то искали. Рейх смотрел в окно и молчал. Сначала ему казалось, что снег просто мешает видеть горизонт. А теперь — будто этот снег навалился и на него самого. Тяжёлый. Неумолимый. Он чувствовал, как внутри что-то шевелится — не мысли, а обрывки воспоминаний, лица, голоса. И, несмотря на то, что Союз снял с него цепи, внутри себя он всё ещё был закован. Упрямый. Не готовый сдаться. Время длилось дольше обычного. Минуты казались часами, снега было всё больше и больше. Но однажды... В один из вечеров... Союз вернулся позже обычного, он был немного пьян. Это было заметно по его расслабленной походке, красным щекам и запаху. Он проверил немца после чего лишь прикрыл дверь за собой, дальше послышался скрип двери в ванную комнату и хлопок. Дверь за ним, впервые за всё это время, осталась незапертой. Металл не щёлкнул, как всегда. Рейх это сразу заметил. Он медленно, почти не дыша, поднялся, прислушиваясь. Тишина. Он шагнул за порог комнаты, и сердце в груди будто ударило сильнее. Это был шанс. Шанс свалить и забыть это всё как странный и неразборчивый сон. Он крался по дому, напряжённый, внимательный, будто вражеский шпион. Его взгляд метался в поисках ключа — от ворот, от свободы. Он знал: Союз всегда держит его при себе, но вдруг... вдруг где-то забыл? Комната Союза была аккуратной, почти аскетичной. Только одна полка выглядела небрежно — фотографии, записки, старые книги. Рейх подошёл, не сразу поняв, что именно привлекло его внимание. На столе лежала фотография. Потёртая, с немного выцветшими краями. Он взял её в руки — и сердце застыло. Это были они. Он и Союз. Много лет назад. На лицах — не маски, не вражда, не политика. Только тёплый свет, немного застенчивая улыбка Рейха и спокойное, почти счастливое лицо Союза. На обороте тонкими, будто колеблющимися буквами было написано: «Я люблю его. И это мой секрет». Рейх не шелохнулся. Фото дрожало в его пальцах. Внутри поднялось что-то тёплое и жгучее одновременно — гнев, растерянность, вина. Он не знал, как с этим быть. — Тронуло? — раздался за спиной знакомый голос. Рейх обернулся резко. Союз стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его губы были искривлены в полуусмешке, в глазах — то ли уязвимость, то ли намеренно хотел напугать того. — Не знал, что ты такой сентиментальный, — сказал Рейх, пряча растерянность за иронией. Союз пожал плечами. — Ну, теперь знаешь. Только не думай, что это что-то меняет. Мы всё равно... ты знаешь, кто мы. — Мы? — горько хмыкнул Рейх. — А я думал, ты любишь. По-настоящему. А ты смеёшься. Сарказм. Причём явный. Союз это сразу понял. Союз сделал шаг вперёд, в глазах вспыхнуло что-то острое: — Люблю? Я любил тебя до тех пор пока ты не стал таким ублюдком... Рейх хотел ответить, но слова застряли в горле. Он сжал фото так, что края чуть не порвались. Впервые за долгое время он не знал, что делать. Бежать? Бросить? Остаться? А за окном снег всё шёл и шёл, и казалось, этот вечер мог стать началом конца… или концом, за которым начнётся что-то совершенно другое. — Это была моя тайна, которая должна была уйти со мной в могилу... Ты должен понимать, что даже ты не в праве был знать об этом.. Коммунист кажется обречено улыбнулся и полез во внутренний карман своей шинели. — Ты точно знаешь что я там прячу. Дам тебе выбор... Либо ты, либо я