Фотография

Тяжелая дверь подвала поддалась не сразу, но когда петли окончательно сдались под напором России, тишина внутри взорвалась звуками внешнего мира. Свет фар внедорожника, оставленного наверху, полоснул по серым стенам, выхватывая из темноты две изломанные фигуры. — Хватит! — голос России эхом ударился о своды. — Отец, я знаю, что вы здесь! Германия, за мной! Россия первым ворвался в душное, пропитанное запахом сырости помещение. За его спиной, тяжело дыша, появился Германия. Его очки запотели от резкой смены температуры, но он судорожно пытался сфокусировать взгляд на своем отце, замершем в углу. Рейх, увидев сына, дернулся. В его глазах вспыхнул первобытный ужас — позор того, что его увидели в таком состоянии, был сильнее страха смерти. Он попытался вскочить, оттолкнуться от стены, чтобы скрыться в тени или броситься вглубь подвала, но не успел. Союз, стоявший до этого неподвижно, среагировал мгновенно. Прежде чем Россия успел сделать еще шаг, Союз рванулся к Рейху. Он обхватил его со спины, накрывая своей массивной фигурой, и с силой прижал к себе. Его руки, тяжелые и железные, сомкнулись на груди немца в удушающем, почти болезненном объятии. — Пусти! — взвизгнул Рейх, извиваясь в его хватке, как пойманный зверь. — Отпусти меня! Что ты делаешь?! Но Союз только сильнее сжал кольцо рук, игнорируя попытки Рейха вырваться или ударить его локтем под дых. Он уткнулся лицом в загривок немца, чувствуя, как тот дрожит мелкой, лихорадочной дрожью. Россия замер на месте, ошеломленно глядя на эту картину. Его кулаки, сжатые для драки, медленно разжались. — Отец?.. Что ты творишь? Отпусти его, мы приехали вас забрать! — Он никуда не пойдет, — голос Союза был глухим, низким и пугающе спокойным. — И я тоже. Германия, стоявший чуть позади, побледнел еще сильнее. — Herr Union, bitte... (Господин Союз, пожалуйста...) Мой отец болен. Ему нужна помощь, а не это... — он неопределенно махнул рукой в сторону их переплетенных фигур. — Вы его просто задушите! Рейх предпринял последнюю, отчаянную попытку вырваться, вцепившись ногтями в рукава шинели Союза, но тот лишь сильнее притиснул его к своей груди, буквально лишая возможности дышать и двигаться. Это объятие не было нежным — в нем было всё: и годы ненависти, и безумная привязанность, и желание спрятать этот общий позор от глаз сыновей. — Вы опоздали, — Союз поднял на Россию тяжелый, единственный глаз, в котором не осталось ничего, кроме пугающей пустоты. — Нас уже нет. Вы видите только то, что хотите видеть. А то, что осталось от него... — он еще сильнее вдавил Рейха в себя, — принадлежит мне. Как только поток чистого кислорода разогнал застоявшийся подвальный дух, в нос ударил резкий, тошнотворный запах. Запах старой, въевшейся в камни гнили и разложения. Тяжелый, сладковатый аромат смерти, который невозможно спутать ни с чем другим. — Папа! Хватит! — Россия замер на пороге, прикрыв нос рукавом куртки. Его глаза слезились от едкого амбре. — Что это за вонь? Чем здесь... Он осекся. Фонарь в руках Германии качнулся, и яркий луч полоснул по углу, где сидел Союз. Германия вскрикнул, выронив фонарик. Тот покатился по полу, выхватывая детали, от которых кровь стыла в жилах. То, что Союз так неистово прижимал к себе, уже давно не было живым существом. На месте лица Рейха виднелись лишь обтянутые пергаментной кожей скулы и пустые глазницы. Шинель висела на почти скелете, едва удерживаемая истлевшими нитками, а из-под воротника виднелись серые, мумифицированные остатки плоти. Рейх был мертв не часы и не дни. Он был мертв уже многие месяцы, если не годы. — Вы опоздали, — Союз поднял на сына единственный глаз, в котором светилось пугающее, нежное безумие. Он бережно поправил сползающую фуражку на прогнившей голове, который когда-то был его заклятым врагом. — Он спит. Устал, вымотался за день. Тише... не разбудите его. Союз снова прижал к себе иссохшие останки, и при этом движении от фигуры Рейха отделился кусок истлевшей ткани, медленно оседая пылью на грязный пол. — Боже мой... — Германия попятился к выходу, его вырвало прямо на пороге. — Он... он всё это время... Россия стоял неподвижно, глядя на отца, который ласково гладил костлявую, серую руку трупа. Ужас ситуации заключался не в запахе и не в виде разложения. Ужас был в том, что Союз искренне верил, что чувствует биение сердца в этой грудной клетке, давно превратившейся в труху. — Папа, — голос России сорвался на шепот, полный бесконечного отчаяния. — Отпусти его. Его нет. Там никого нет. Но Союз только крепче сжал свои объятия, и в тишине дома отчетливо послышался сухой хруст ломающихся старых ребер. Запах гнили стал почти осязаемым, тяжелым, как мокрое сукно, но Союз, казалось, вдыхал его с наслаждением, словно это был аромат весенних цветов. Он не замечал ни застывшего в ужасе России, ни стонущего у порога Германии. Для него мир сузился до одного-единственного существа в его руках. — Ну чего ты, тише, тише... — прошептал Союз, и в его голосе было столько подлинной, щемящей нежности, что у России по спине пробежал ледяной пот. — Опять ты капризничаешь. Видишь, сыновья пришли, а ты всё сердишься. Союз аккуратно, почти благоговейно, поправил козырек фуражки, которая едва держалась на истлевшем, желтом черепе. Его пальцы, огрубевшие от работы и войны, с невероятной осторожностью скользнули по впалой щеке, где кожа давно превратилась в сухой, серый пергамент. При этом прикосновении от скулы отслоился крошечный кусочек тлена, медленно оседая на ладонь Союза, но тот лишь ласково сдул его, как пылинку с дорогой вазы. — Смотри, Адольф, — Союз приподнял голову трупа, заставляя пустые глазницы смотреть в сторону замерших сыновей. — Мальчики приехали. Совсем взрослые стали. А ты всё ворчишь, что время остановилось. Нижняя челюсть Рейха, удерживаемая лишь остатками высохших связок, безвольно отвисла. В тишине подвала это выглядело как жуткий, немой крик, но Союз лишь негромко рассмеялся — мягким, глубоким смехом человека, который наконец-то обрел покой. — Да знаю я, знаю, — он прижался своей щекой к ледяной, костистой скуле останков. — Тебе всегда не нравилось, когда нас прерывают. Но они ненадолго. Мы сейчас чаю попьем, и они уедут. Правда, сынок? Союз поднял на Россию взгляд, полный такого чистого, незамутненного счастья, что тот невольно отшатнулся. В этом единственном глазу не было и тени безумия в привычном понимании — там была абсолютная, завершенная реальность, в которой Рейх был жив, дышал и любил его в ответ. — Папа... — голос России дрожал так сильно, что слова едва складывались. — Пожалуйста... положи его. Посмотри на свои руки. На нем же... на нем живого места нет. Он мертв, папа! Он сгнил! Союз на мгновение замер. Его улыбка не исчезла, но стала чуть грустной, покровительственной, как у взрослого, объясняющего ребенку очевидную глупость. — Глупый ты, — выдохнул он, снова утыкаясь носом в воротник истлевшей шинели, игнорируя бьющий в ноздри трупный яд. — Разве любовь может пахнуть смертью? Он просто спит. Он начал мерно покачиваться из стороны в сторону, баюкая мумифицированные останки, и в тишине подвала послышался тихий, едва различимый напев — старая колыбельная, которую Союз когда-то пел самому России. Под это мерное покачивание сухие суставы трупа издавали негромкий, ритмичный хруст, вторя каждому движению безумца. Германия, закрыв лицо руками, сполз по стене. Он больше не мог на это смотреть. Его отец превратился в прах, который баюкал старый враг, превративший свою ненависть в самую страшную форму любви. Россия больше не мог этого выносить. Тошнотворный запах гнили, смешанный с нежным шепотом отца, выбивал почву из-под ног. Он сделал резкий шаг вперед, преодолевая невидимый барьер ужаса, и схватил Союза за плечи, пытаясь оттащить его от истлевших останков. — Хватит! Слышишь?! Прекрати этот цирк! — закричал Россия, и его голос сорвался на хрип. — Ты посмотри на себя! Ты таскаешь на руках труп, который разваливается! Это не любовь, это безумие, папа! Он дернул отца на себя, пытаясь разорвать это жуткое объятие, но Союз вцепился в мумифицированное тело Рейха с силой утопающего. Сухие ребра мертвеца снова хрустнули под их общим давлением. — Мы сейчас же уезжаем! — продолжал орать Россия, едва сдерживая рвотный позыв от близости к разлагающейся плоти. — Я снова отправлю тебя к врачу! В ту же клинику, в закрытый бокс, если придется! Ты вообще таблетки свои пьешь?! Те, что тебе прописали после прошлого приступа?! Где они?! Союз на мгновение замер. Он медленно повернул голову к сыну, и на его лице промелькнула странная, почти детская усмешка. В его единственном глазу не было и тени вины — только глубокое, спокойное пренебрежение к реальности, которую ему навязывали. — Таблетки? — переспросил Союз мягко, словно вспоминая какую-то нелепую шутку. — Те цветные камни, которые мешали мне слышать его дыхание? Которые делали его лицо серым и тихим? Он чуть наклонил голову в сторону, не разжимая рук на костлявых плечах Рейха. — Я их выкинул, сынок. Давно. Они горькие и пахнут ложью. Они хотели, чтобы я поверил, будто его нет. А он здесь. Видишь, как он улыбается? Союз снова прижался лбом к оголенному черепу, и из пустой глазницы Рейха вылетело несколько пылинок тлена прямо на щеку Союза. — Ты их выкинул?! — Россия встряхнул отца так сильно, что фуражка с черепа окончательно свалилась и покатилась по грязному полу. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты заживо гниёшь вместе с ним в этой яме! Германия, помоги мне! Мы вытащим его отсюда силой! Но Германия только сжался в комок у двери, не в силах даже смотреть в сторону этой жуткой сцены. А Союз лишь крепче прижал к себе то, что когда-то было его врагом, и начал тихо напевать, заглушая крики сына своей безумной, мертвой нежностью.

***

К слову... Оттянуть Союза от мертвеца смогли только специальные службы, а в дальнейшем началось дело об убийстве Рейха, которое по понятным причинам быстро закрыли, а Союза отправили в психиатрическую больницу, давали ему те же таблетки, но он не переставал общаться с Рейхом даже там. Спустя совсем недолгое время он умер, он пробил себе сердце простой шариковой ручкой в точности попав именно в него и не задев кости. На деле это выглядело так будто кто-то сделал это за него, но это уже совсем другая история