Фотография

Прошло два дня. Срок небольшой, но для Союза эти сорок восемь часов стали границей между безумием и возвращением к самому себе. Мир перестал двоиться. Галлюцинации, еще недавно казавшиеся плотнее и реальнее самой жизни, начали бледнеть, превращаясь в плохие воспоминания, какими они и должны были быть. Больше не было запаха меди и застывшего ужаса в пустой комнате. Был только запах крепкого чая и пыльного солнечного света, пробивающегося сквозь незашторенное окно. Союз сидел за кухонным столом, глядя на свои руки. Они почти не дрожали. На краю стола, в лучах солнца, стоял пустой стакан — немой свидетель того, что утренний ритуал с глотанием разноцветных капсул официально завершен. Пустой флакон из-под таблеток, ставший его персональной тюрьмой, еще вчера отправился в мусорное ведро, погребенный под слоем бытового мусора. — Ты выглядишь... иначе, — негромко произнес Рейх. Он стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем была простая домашняя одежда, и в глазах больше не было той испуганной настороженности, с которой он наблюдал за Союзом последние недели. Он видел, как к тому возвращается осознанность — тяжелая, как чугун, но настоящая. — Я вижу трещины на потолке, — отозвался Союз, и его голос больше не был глухим. В нем появилась прежняя, почти забытая твердость. — Вижу их просто как трещины. Раньше мне казалось что там огромные пауки.. Он поднял глаза на Рейха. Взгляд был ясным, хотя под глазами все еще залегли глубокие тени — расплата за бессонные ночи борьбы с химическим туманом. — Значит, это всё-таки был не я, в тот раз — добавил он тише, и в этом признании слышалось колоссальное облегчение, смешанное с горечью. — Тот «я», который... на полу... Это был не настоящий мир. Рейх прошел вглубь кухни и сел напротив, не разрывая зрительного контакта. Он осторожно накрыл ладонь Союза своей. Она была теплой и живой. — Настоящий мир здесь, — твердо сказал он. — Со всеми его трещинами на потолке.. Надо бы их подлатать Союз не отстранился. Напротив, он едва заметно переплел свои пальцы с его. В голове творилось непонятно что. Рейх едва заметно улыбнулся — это была его первая искренняя улыбка за долгое время. — Обязательно. Но сначала ты поешь. Рейх встал, чтобы поставить чайник, но Союз не выпустил его руку. Его пальцы, теперь уверенные и теплые, мягко, но настойчиво удержали ладонь Рейха. Тот замер, обернувшись. В утренней тишине кухни звук закипающей воды казался чем-то бесконечно далеким. Сейчас существовало только это соприкосновение. — Ты не отходил от меня ни на шаг, — негромко произнес Союз. Это не был вопрос, скорее констатация факта, который он только сейчас начал осознавать во всей полноте. — Даже когда я... когда я кричал на тебя. Когда я не понимал, кто ты. Рейх отвел взгляд, и на его бледных скулах проступил едва заметный румянец. Он попытался перевести всё в шутку, как делал обычно, чтобы скрыть уязвимость. — Ну, кто-то же должен был следить, чтобы ты не разгромил весь дом Но Союз не улыбнулся. Он потянул Рейха за руку, заставляя его подойти ближе, пока тот не оказался почти вплотную к его стулу. Теперь, когда туман в голове рассеялся, Союз видел всё иначе. Он видел темные круги под глазами Рейха, видел тонкую морщинку беспокойства, которая залегла у него между бровей, и то, как судорожно сжалось его горло при вдохе. Это не была просто «забота о союзнике» или «долг». Это было нечто пугающе глубокое, что проросло между ними за эти страшные дни. — Ты мог уйти, — Союз поднял вторую руку и осторожно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев виска Рейха, убирая упавшую прядь волос. — Любой бы ушел. Со мной было... страшно. — Я не любой, — выдохнул Рейх. Его голос сорвался, теряя всю свою напускную твердость. Он на мгновение зажмурился, поддаваясь этому прикосновению. В этом жесте было столько невысказанного, что обоим стало тесно в пространстве маленькой кухни. Рейх вдруг понял, что эти два дня он боролся не просто за рассудок Союза, а за то, чтобы снова увидеть именно этот взгляд — осознанный, глубокий и... нежный? Это слово казалось чужим для них обоих, но оно единственное подходило. Союз медленно поднялся со стула, всё еще не отпуская его. Теперь он был выше, и Рейху пришлось закинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Воздух между ними будто наэлектризовался. Тот ужас, который они пережили, сорвал все старые маски, оставив их обнаженными друг перед другом. — Рейх... — прошептал Союз. Он не договорил. Он просто прижался своим лбом к его лбу. Это не был поцелуй, но в этом жесте было больше интимности, чем в сексе. Рейх судорожно выдохнул, его руки сами собой легли на талию Союза, сжимая плотную ткань его рубашки. Он почувствовал, как сердце Союза бьется в унисон с его собственным — быстро, загнанно, но абсолютно живо. Тишину, ставшую почти осязаемой, разорвал резкий, настойчивый звонок телефона. Союз вздрогнул, но не сразу отпустил Рейха. Он еще несколько секунд удерживал его, словно пытаясь запомнить это ощущение тепла и реальности, прежде чем медленно отстраниться. Телефон на столе вибрировал, угрожая сбросить стакан с недопитым чаем. На экране светилось имя: «Россия». Союз тяжело вздохнул и нажал на кнопку принятия вызова. — Да, Россия. — Отец! — голос сына в трубке звучал непривычно резко, в нем слышались нотки паники, смешанной с гневом. — Ты почему так долго не берешь трубку? Ты вообще в курсе, что происходит? — Я был занят, — коротко ответил Союз, бросив взгляд на Рейха. Тот замер, внимательно вслушиваясь в разговор, его лицо снова стало бледным и напряженным. — Занят? — Россия почти сорвался на крик. — Послушай, тут Германия место себе не находит. Его отец пропал. Дома его нет, телефон отключен, последний раз его видели два дня назад. Германия уже в истерике, он обзвонил все больницы. Ты... ты ничего о нем не слышал? Он не выходил с тобой на связь? Союз на мгновение замолчал. Он чувствовал на себе взгляд Рейха — испуганный и в то же время умоляющий. Ложь сейчас могла бы спасти их уединение, но правда уже дышала им в затылок. — Он у меня, Россия, — негромко произнес Союз. — Рейх здесь. С ним всё в порядке. На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Союз почти слышал, как его сын пытается переварить эту информацию. — Что он там делает? — наконец глухо спросил Россия. — Отец, что за игры? На старости лет с головой вообще не дружишь? В общем, слушай. Мы с Германией уже в машине. Мы выехали к тебе. — Россия, не стоит, я сам... — Нет, стоит! — отрезал сын. — Мы будем у тебя через пятнадцать минут. Не вздумай запирать дверь. В трубке раздались короткие гудки. Союз медленно опустил телефон и посмотрел на Рейха. Тот всё слышал. Его руки, еще недавно сжимавшие талию Союза, теперь бессильно опустились вдоль тела. — Пятнадцать минут, — констатировал Союз. — Они едут вдвоем. И, кажется, они настроены на очень серьезный разговор. Рейх нервно усмехнулся, проводя ладонью по лицу. — Потрясающе. Значит, туман рассеялся только для того, чтобы мы попали в эпицентр другого шторма. Что мы им скажем, Союз? Что ты украл меня от того что очень скучал по мне? Или боялся что я умру? Союз подошел к нему вплотную. Он снова взял Рейха за плечи, но на этот раз твердо, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Мы скажем им правду. О таблетках, о том, что здесь происходило. А остальное... — он сделал паузу, и его взгляд смягчился. — Остальное их не касается. Это касается только нас Рейх резко отпрянул, словно прикосновение Союза внезапно начало обжигать его. Тепло, которое только что связывало их, мгновенно сменилось колючим, вибрирующим напряжением. Он начал мерить шагами тесную кухню, взъерошивая и без того беспорядочные волосы. — Зачем ты вообще сказал им это?! — взорвался он, и его голос сорвался на высокой, надтреснутой ноте. — Лучше бы соврал, что меня здесь нет! Сказал бы, что не видел меня две недели, месяц, вечность! Он остановился и резко развернулся к Союзу, его глаза лихорадочно блестели от подступающей паники. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Рейх почти выплюнул слова, активно жестикулируя. — Германия... мой сын... он приедет и увидит меня здесь. В твоём доме. После того что было... — он запнулся, подбирая слово, — Пока ты боролся с демонами в своей голове. Я тут уже два месяца если не больше! Что я ему скажу? «Извини, я просто решил пожить у человека, который едва не перерезал мне горло в своих видениях»? Союз молча наблюдал за ним, его спокойствие на контрасте с истерикой Рейха казалось почти неестественным. Это еще больше бесило немца. — Это позор, — глухо донеслось из-под его ладоней. — Это просто жалкий, нелепый позор. Мы должны были всё скрыть. Союз сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Он не пытался снова обнять Рейха — понимал, что сейчас тот взовьется до потолка, — но он заговорил тем самым низким, ровным голосом, который всегда действовал на окружающих отрезвляюще. Рейх отпрянул еще дальше, его спина ударилась о край кухонной столешницы. Визг тормозов во дворе стал катализатором: его паника переросла в неконтролируемую, злую защитную реакцию. Лицо исказилось, а в глазах, где еще минуту назад теплилась нежность, вспыхнул холодный, колючий ужас. — Силой... — выдохнул он, и его голос задрожал от подступающей истерики. — Ты ведь притащил меня сюда силой, Союз! Ты похитил меня! Ты запер меня в этом аду, пока сам захлебывался в своих видениях! Союз застыл, его руки так и остались поднятыми в пустоте. Он смотрел на Рейха, не веря своим ушам. — О чем ты говоришь?.. — Я говорю правду! — почти выкрикнул Рейх, срываясь на хрип. Он схватил себя за плечи, будто пытаясь удержать рассыпающуюся реальность. — Ты бил меня! Ты швырял меня об стены, когда тебе казалось, что я — монстр! Посмотри на мои руки, посмотри на синяки! Ты издевался над моим разумом точно так же, как клиника издевалась над твоим! Он сделал шаг вперед, почти наступая на Союза, его лицо было бледным до синевы. — Я сошел с ума вместе с тобой, понимаешь? Слова Рейха били больнее, чем любая галлюцинация. Каждое обвинение было как удар наотмашь. Он подошел к зеркалу в прихожей и резко дернул ворот рубашки вниз. — Посмотри на это, Союз! Ты не просто «помнил запах крови». Ты едва не сделал это реальностью. Ты затащил меня сюда в первую же ночь, когда я пытался тебя успокоить. Ты кричал, что я — галлюцинация, которую нужно уничтожить! Союз почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Картинки из его «кошмаров» начали складываться в иную, физическую реальность. То, что он принимал за борьбу с тенями в своей голове, на деле было борьбой с живым человеком, который просто не мог его бросить. — Я не уходил не потому, что «любил тебя» в твоем сказочном понимании, — Рейх почти задыхался, его била крупная дрожь. — Я не мог уйти! Ты запер дверь, ты отобрал ключи, ты... ты превратился в зверя. А потом, когда таблетки отпускали на пару часов, ты становился собой, просил прощения, и я, как идиот, верил, что это больше не повторится. Рейх обхватил себя руками, его лицо исказилось от боли. — Мы оба сошли с ума. Я — потому что позволил тебе это делать. А ты — потому что твоя «любовь» не дала тебе покоя! В дверь снова ударили, на этот раз сильнее. — Отец! Мы ломаем дверь! — крикнул Россия. Слышно было, как в замок вставили ключ или начали выбивать личинку. Союз посмотрел на свои ладони. Те самые руки, которые минуту назад нежно касались лица Рейха, на самом деле были орудием пытки. — Ты прав, — Союз сказал это так тихо, что звук едва перекрыл шум. Он поднял глаза на Рейха, и в них была такая бездонная пустота, что немец на мгновение осекся. Дверь слетела с петель с оглушительным грохотом. В проеме застыли две фигуры.