Великая Яма

Дети пропали с улиц. Смех их не отскакивает больше от железных прутьев забора, пыль не клубится над дорогами от беготни. Кошаки перестали заунывно выть тут и там — не стало их первой души. С разрушенной башни на Площади Мост сыпятся бумажные журавлики, мраморные бусинки скатываются по едва уцелевшей лестнице. Белая плеть разрослась и заменила песиголовую стражу — стрекот её никому не преодолеть. Чума решила играть по своим правилам, и пусть даже удалось совершить невозможное — растерзать её, растворить в крови земли — она успела забрать напоследок самое ценное. Вырвала у бездыханного города душу. Артемий Бурах, как полоумный метавшийся последние дни между старой жизнью и новой, так и не увидел того, что на самом деле нужно было выбирать. Хранить, отогревать, отвоёвывать у времени надо было — его детей; и детей всех этих несчастных, никчёмных слепцов. Им этот город наследством был, они — его продолжением. Теперь никому не нужен он. *** Пётр всё ходит каждую ночь к своей мёртвой дочери, садится у самого края, заглушая вопли травы терпким твирином. Но не видит её, не видит обломков, пыли, разрухи. В пьяном угаре сам себе под нос бормочет простенькую колыбельную — такую же, как она, другая дочь, пела его картинам. Ласка всегда смотрела так кротко на него, но в ней чувствовалась сила. Она почти сделала его счастливым, разожгла в нём что-то. Это чувство дырявит изнутри его кожу, вытравливает слёзы из глаз — слишком короткий срок был ему дан. Не успели они ничего. *** Стаматин, оттирая кровь от костяшек, вспоминает её бархатные руки. Она столько времени могилы чесала да гладила, землю грела, а у неё они всё равно белые, мягкие были. Этот никчёмный Бурах. Словно нарочно пришёл на порог Разбитого Сердца. Его шаги отдавались стуком в висках Петра, горло душила ярость — а тот смотрел. Бесхитростно так, честно, болезненно. Только для того и пришёл, чтобы кто-то другой вместо него судьбу его решил — на ту сторону света отправил. Туда, где он их поскорее встретит. Нет уж. Правильно говорили ещё в самый первый день — убийца. Потрошитель, как точно подсказали степняки слово для этого дьявола. Только смысла в словах больше нет, не изменят они ничего. *** Пётр идёт спиралями по безлюдным тёмным улицам, от горького сока твири в глазах звёзды взрываются. Не хотела она так, спасти хотела. Некому теперь. Лопата впивается ему в узкое плечо и грязью сыпет на рубаху. А к чёрту всё. Если она умела, если она правда умела, может, и он сумеет. Они семья теперь, и связь эта куда угодно достанет. Никогда не любил с живыми-то говорить попусту, но тут обязательно дотянется, научится слушать. Может, и не мертва она вовсе. Может, это Пётр сам по себе умер — и тогда она точно ему ответит и успокоит его. Ласка ведь умеет говорить с мёртвыми, так не помочь ли ей? Он выкопает Великую Яму — такую, как они и задумали. Она не будет тянуться к ядру земли так, как Многогранник тянулся в небо. Просто соединит: мёртвое — с потерянным, отца — с дочерью. И одна земля их сердца согреет.