Противоречивые Чувства

      Германский Рейх зло сверкнул глазами и гордо отвернул голову в сторону, показывая всем своим видом, что он даже не собирается сотрудничать. Его высокомерная осанка смотрелась даже немного забавно, учитывая, что он сейчас сидел на полу, а его руки были скованы цепями. — Fahr zur Hölle, — презрительно бросил немец. — Третий, ты уже не в том положении, чтобы ставить свои условия, — спокойно отозвался СССР. Русский сидел в кресле напротив него, сцепив руки в замок.       Как именно он до такого докатился, даже сам Рейх не мог точно сформулировать. У него же был план, были ресурсы, была армия, в конце концов. У него всё было. А потом это всё полетело в бездну. Он проиграл в войне, он подписал капитуляцию. В каком-то смысле даже почти добровольно. У него же была возможность избавиться от всего этого, избежать унижений и позора — просто пустить пулю в висок. И всё. На этом бы для него всё закончилось. Но… чтоб кое-кто сдох в самых страшных муках, время было упущено. Страны решили его не убивать — это было бы слишком мягкое наказание, как сказал Совок. У него просто забрали всё: свободу, власть, людей, территорию… сыновей. Ладно ещё Deutschland, он-то точно должен справиться со свалившимися на него трудностями — Рейх потратил на него слишком много времени, хоть что-то в его голове должно было остаться. Однако как именно будет выживать младший отпрыск, даже сам Третий сказать не мог. Скорее всего, его просто превратят в послушную марионетку. Он будет никем, лишь щенком на поводке. Даже Deutschland никак не сможет помочь новообретённому брату; ему этого просто не позволят. На самом деле, Рейх вполне смирился с тем, что его младший сын стал для него покойником ещё до того, как родился. Целью его «добровольной капитуляции» целиком и полностью был именно Deutschland. Как бы иронично это ни было, но если рассуждать чисто теоретически, если осмелиться предположить одну просто фантастически-безумную вещь, то… то только лишь русские могли защитить его. Жизнь его сына была полностью в руках Союза. Рейх заставил себя перешагнуть через собственную гордость, чтобы хоть у одного из его отпрысков появился призрачный шанс на будущее существование. Хотя бы просто «существование». Третий не имел ни юридического, ни морального права просить «жизни» своих сыновей. Особенно у Советов. Оправдание звучит довольно жалко и даже неправдоподобно, особенно учитывая отношение немца к родному сыну — его с огромной натяжкой можно было бы назвать разве что «нейтрально положительными», но… В конце концов, когда-то давно Рейх и стал «рейхом» только для того, чтобы спасти своих людей. Бросить их вот так вот умирать сейчас, означало бы то, что, несмотря на все свои слова и действия, он действительно был тем трусом и слабаком, которым его все вокруг считали. А Третий никогда не мог смириться со своей ролью «труса и слабака». Самоубийство бы лишь подтвердило это. И гори в огне тот гребаный русский, который умудрился поселить в его сознание эту мысль. И вот теперь он сидит тут, на личной территории СССР. Той самой, что когда-то пытался захватить — ирония была просто неописуемо смешной. Третий даже был готов рассмеяться в голос. Сколько именно прошло со дня его окончательного проигрыша, Рейх не знал. Сначала всем было не до него: он гнил где-то в подвалах замка Великобритании. Последних новостей ему, естественно, никто не рассказывал, но всё же немец знал о смерти Японской Империи. Она была достаточно большой и сильной страной, чтобы все другие воплощения буквально почувствовали её исчезновение. Но, кроме этого, у Рейха больше не было никаких знаний о текущей ситуации в мире. Пару раз его приводили на общие собрания стран, на которых, в числе прочих, решался вопрос, что именно с ним делать. Возвращать ему власть, территорию и людей все единогласно отказались — к тому времени остатки его имущества уже были полностью распределены между его сыновьями, и делить эти крошки вновь никто не собирался. Многие хотели-таки казнить его. Однако именно тут вмешался Совок, который отметил, что подобное наказание было бы для него слишком мягким. В конце концов, немец чуть было сам себя не пристрелил — смерть для него была избавлением от позора и унижений, а не наказанием. Великобритания, который пусть и негласно, но по праву считался не только королём всей Европы, но и самым главным садистом в мире, согласился с русским. Именно он и предложил ту самую идею, на которую все в итоге и согласились. Англичанин прекрасно знал, куда надо давить, чтобы было побольнее. В конце концов, немца полностью, со всеми потрохами, отдали в абсолютное и беспрекословное распоряжение Советского Союза. Русский получил право делать с ним всё, что ему захочется. Абсолютно всё. По факту, Рейх стал его личным рабом. Навсегда. Без права как-либо обжаловать этот «приговор». По сути, вообще никто не имел права его обжаловать — решение было принято окончательно и бесповоротно. Впрочем, никто и не рвался — даже высокомерный придурок-США был вынужден признать: ничего хуже, чем попасть в лапы разъярённых Советов, и быть не могло. Немец устроил на земле Союза ад, он убил десятки миллионов его личных людей. Русский должен ненавидеть его всей душой. В совокупности это всё означало, что если вообще кто-то и способен устроить Германскому Рейху чистосердечное раскаяние во всех его преступлениях, то это именно Союз. Кроме того, была ещё и чисто политическая причина: Третий стал своеобразным «откупом» союзников от СССР, чтоб он поумерил свой пыл и остановился на том, на чём закончилась война. Союз перевёз его к себе, на свою личную территорию, но Рейх не знал, где именно он находится. Сначала немец был уверен, что Совок притащит его в тот самый дом, который находился где-то на окраине одного из многочисленных мелких городков русских. Именно та усадьба считалась личной территорией Союза, и именно там он когда-то принимал Рейха в качестве гостя. Однако он ошибся. Это была какая-то небольшая квартирка в многоэтажном, кирпичном доме. Третий не помнил, чтобы у Совка были застройки такого типа, да и сам дом был целым, невредимым и вообще буквально новёхоньким. Видимо, с окончания войны уже успело пройти достаточно времени, чтобы русский успел начать отстраивать свою разрушенную территорию. Возможность того, что Союз банально увёз его куда-то дальше Москвы, исключалась по двум причинам. Первая — чисто логическая. Всё же немец был ценным пленником, и тут даже его самовлюблённость роли не играла — это реально было так. Значит, его надо держать «где-то поблизости». Может, и не совсем вплотную, но хотя бы неподалёку. Вторая причина — это… «холод могилы». Пусть сейчас Рейх и был лишён буквально всего того, что его вообще делало страной, чисто формально он всё же не человек. А у всех воплощений стран есть такая, скажем так, «способность» — чувствовать своих людей на расстоянии. Даже мёртвых. А мёртвых немцев в округе было навалом. Третий буквально чувствовал костями тот холод, который когда-то убил их тут. В таком далёком, как теперь казалось, сорок первом. Из этого следовал логичный вывод: всё же он находился где-то недалеко от Москвы. Пусть и слово «рядом» в рамках размаха территории старшего из спиногрызов Совка принимало абсолютно другое значение. На самом деле, всё было… не так плохо, как Рейх ожидал сначала. Он действительно чувствовал своих погибших людей, но по большей части они были «упокоены». Страны ведь издавна придумывали различные похоронные обряды не просто так. Часть людей была похоронена их выжившими товарищами, тогда они ещё делали это, стараясь соблюсти хотя бы минимальные традиции; часть была закопана людьми Советов, пусть и без почестей, но вспышки инфекций от трупов на своей земле русским тоже были не нужны; некоторые покойники были сожжены — тоже по-своему обряд. Даже так всё равно оставалось достаточно много неприкаянных тел, однако в целом их было не так уж и много. И под самим городом трупов почти не было. Так что можно сказать, что сам факт их присутствия где-то неподалёку был «терпимым». Холодок по позвоночнику всё равно прошёлся, когда Третий вступил на эту землю, но немец лишь невольно вздрогнул от неожиданности, не более. — Ладно, давай сразу к делу, — вновь заговорил Советский Союз. — Думаю, ты и сам прекрасно осознаёшь своё положение, но всё же я обозначу основные пункты. Во-первых, ты мой. Полностью и навсегда. Я имею полное право делать с тобой абсолютно всё, что взбредёт в мою больную голову, и никто мне ничего не скажет против. — Wie selbstkritisch du bist, — процедил сквозь зубы немец. — Никто не заступится за тебя, не защитит и не вырвет из моих лап, — полностью проигнорировав его слова, продолжил говорить Совок. — Во-вторых, ты сейчас находишься на нашей территории. Сбежать, спрятаться или банально использовать людей у тебя тут никак не выйдет. Кроме того, я тебе обещаю, что ни в коем случае не дам тебе сдохнуть. С того света вытащу, если придётся. Так что будь послушной шавкой и не делай глупостей. В-третьих… Не думаю, что для тебя это имеет какое-то значение, но упомянуть всё же стоит. Положение твоих сыновей сейчас довольно шаткое, и, просто поверь мне на слово, твоя покорность, может, и не спасёт полностью их шкуры, но вот твое неповиновение точно может изрядно подпортить им и без того нелёгкое существование. Впрочем, это уже дела «крупной политики», так что пока ты просто находишься на нашей земле, согласно общеевропейскому решению, можешь не беспокоиться на этот счёт. Повлиять на это ты никак не сможешь ни в негативную, ни в положительную сторону. Идём дальше. Я довольно долго думал, что именно мне вообще с тобой в итоге делать-то. У нас с тобой целая вечность впереди; в отличии от людей, тебя не спасёт даже старость. Бесконечно и мучительно пытать тебя, пока ты не сойдёшь с ума от боли? Заманчиво, чего уж скрывать, да вот только толку-то от этого? Я же знаю тебя, Третий. Ты не поехавший от жажды власти и крови психопат, даже если ты сам себя таковым выставлял настолько убедительно, что весь мир купился на это. Как бы Рейх ни старался держать себя в руках, последняя фраза всё же заставила его едва заметно сжать пальцы. Союз говорил всё это спокойно и последовательно, вообще без какой-либо эмоциональной окраски в голосе. Он просто констатировал факты. Словно бы те сотни тысяч людей, что были заживо сожжены в крематориях, принадлежали не ему. — Ты прекрасно осознавал, на что шёл и что творил. Ты делал ужасные вещи, но делал их в здравом уме, абсолютно полностью отдавая самому себе отчёт в своих же действиях. Всё это значит лишь одно — пытками тебя не сломить. Убить — да, но не сломить. Ты знал, на что шёл, и ты всегда был абсолютно полностью уверен в своей правоте. Убедить тебя в обратном не получится никогда и ни у кого. Я могу превратить тебя в ничтожество, в жалкую пародию на самого себя. Я могу заставить тебя скулить в ужасе от одного моего вида, я могу заставить тебя ползать в моих ногах на коленях и ластиться к рукам, словно послушная псина. Ты мог бы подавать голос по команде и лизать мои ботинки, как самая настоящая собака. Однако это всё будет… не то. Я могу убить твою личность, оставив лишь тело, но даже это не заставит тебя раскаяться в содеянном. А значит, это не имеет смысла. Я не буду тратить время впустую на то, что никогда само себя не окупит, даже если сам процесс будет мне весьма приятен. Оставить тебя просто так гнить от скуки и безделья до конца времён — тоже довольно соблазнительно. Пожалуй, именно это и было бы для тебя самым страшным и невыносимым наказанием. Но так ты будешь абсолютно бесполезен. Я дал своё согласие на всё это только лишь для того, чтобы получить некоторые новые привилегии в политике, однако это совершенно не означает то, что я не смог бы забрать их и без твоего присутствия. Так что сам факт твоего нахождения в моих лапах не приносит мне абсолютно никакой выгоды или пользы. Мне это не нравится. Так что у нас с тобой остаётся только один полностью устраивающий меня вариант. Ты будешь… помогать мне расслабляться. Будешь моим личным «антистрессором». Если на протяжении всего монолога Рейх вёл себя достаточно спокойно и даже высокомерно, то последние слова русского невольно заставили его вздрогнуть. — Was… was willst du mit mir machen, dummer Kommunist? — тихо прошипел он. — Спать с тобой, разумеется. Русский произнёс это настолько спокойно и невозмутимо, что Рейх буквально почувствовал, как внутри него всё похолодело от немого ужаса. Его тело мгновенно почувствовало фантомную боль воспоминаний того, каково это, когда тебя грубо хватают за бёдра. Уж лучше бы это были просто пытки. Лучше бы он сделал из него «собаку». — И вот в чём главная шутка, Третий, — как ни в чём не бывало продолжил говорить Союз. — Ты ведь как никто другой прекрасно знаешь, что секс — это штука довольно гибкая. Он может принести удовольствие обеим сторонам процесса, а может только одной. Может дать одной стороне море садистского удовлетворения, а второй — жалкое существование, полное агонии и унижения. А зная твоё упрямство и гордость, я предположу, что ты выберешь последний вариант. Что ж, это будет твой выбор. Ты можешь продолжать отрицать своё безвыходное положение столько, сколько тебе влезет. Я не буду убеждать тебя в обратном, но, если я захочу тебя трахнуть, я это сделаю. И мне плевать, как сильно и громко ты будешь при этом сопротивляться. Однако, с другой стороны, мы с тобой вполне можем прийти к взаимовыгодному компромиссу: если ты будешь послушным, милым и ласковым, я не буду причинять тебе излишнюю боль. В общем, моё условие простое, как палка: либо ты выполняешь все мои приказы добровольно, и тогда я не буду слишком сильно измываться над тобой, либо ты всё равно выполняешь их насильно. Ты теперь полностью мой, Третий, не забывай это. СССР поднялся со своего места и в пару широких шагов приблизился к немцу почти вплотную, нависнув над ним зловещей тенью. Рейх и сам вскочил на ноги, довольно громко звякнув цепями, высокомерно расправив плечи — так просто он сдаваться был не намерен. — Отныне и далее само слово «неповиновение» станет для тебя синонимом слова «боль». В связи с этим, я сразу же приведу списочек из правил, которые тебе нужно будет соблюдать. — Fick dich! — со злости Рейх даже плюнул прямо в лицо своего мучителя. Союз абсолютно спокойно вытер харчок тыльной стороной ладони. Его холодный взгляд почему-то опустился вниз, когда он размазал остатки слюны между пальцами. — О, не переживай, именно это я с тобой и собираюсь делать, — невозмутимо продолжил СССР. — Но чуть позже. А начать, пожалуй, действительно можно с немецкого языка. Я запрещаю тебе на нём говорить. Учитывая твою страсть к бессмысленной болтовне, так и быть, можешь базарить, сколько душе угодно, но только на русском. — Mistkerl! Рейх прошипел это слово, смотря прямо в единственный глаз Союза. Он стоял гордо, выпрямившись во весь рост, словно бы бросал ему вызов. СССР же в ответ лишь кивнул. — Ну, что и требовалось доказать, — спокойно отозвался он. И в следующий миг кулак русского с силой влетел ровнёхонько в челюсть немца. Удар получился такой силы, что Третий, даже сознательно ожидавший этого, не смог устоять на ногах и с размаху рухнул вниз. Падение получилось крайне неудачным: запутавшись в цепях, Рейх не успел толком сгруппироваться из-за чего со всей дури ударился об пол головой. Крик боли немец проглотил, а вот судорожный выдох не смог — он предательски вырвался из глотки, когда Третий попытался руками обхватить пострадавшую часть тела. Союз принялся не спеша расхаживать туда-сюда прямо напротив валяющегося у его ног тела, невозмутимо сцепив руки в замок за спиной. Он продолжил что-то говорить, но способность разбирать чужую речь к Рейху вернулась лишь спустя несколько долгих секунд почти невыносимого шума в ушах. — …ено самовольно выходить из этой комнаты, мелькать в окнах и совершать прочие мелкие глупости… — Ein Scheis… — начал было рычать немец, как в его живот прилетел тяжёлый ботинок. — Au! На этот раз сдержать болезненный выкрик он не смог. Чисто по ощущениям казалось, словно всего одним ударом Совок умудрился порвать внутри него какую-нибудь печень, и Третий тут же сжался в комок. — Я не отрицаю, что являюсь «грёбаным садистом» и «больным мудаком», но всё же даже я не совсем полный зверь. Ты можешь орать и истерить столько, сколько тебе влезет — здесь никто не услышит твоих криков, и никто не увидит, во что ты тут будешь превращаться. Никто, кроме меня и моего старшего сына. Разумеется, если ты сам не будешь всеми силами пытаться этого изменить. — Du bist selbst Gü… — следующий пинок прилетел ему по лицу. От удара немец аж перевернулся на спину, судорожно схватившись за пострадавшую часть тела. — Идём дальше, — невозмутимо продолжил Совок. — Тебе запрещено каким-либо образом общаться абсолютно со всеми другими странами, включая твоих сыновей, однако в качестве подарка от нашего «милосердного», — слово было произнесено с явной издёвкой, — «Чайного барона», у тебя есть право ровно на один разговор с кем угодно. Вот только я не собираюсь запариваться с подобным ради тебя, так что обломись и забудь. Если я обращаюсь к тебе, ты должен незамедлительно отзываться. Не бесить меня ты не можешь чисто физически, так что, так и быть, под запрет не попадает. Однако пеняй на себя: если-таки выведешь, я за себя ручаться тоже не стану. Рейх уже было открыл рот, чтобы вновь огрызнуться, как его прервал ещё один пинок, снова в живот. На этот раз Рейх уже по-настоящему вскрикнул от боли, и вместе с голосом из его рта вылетела небольшая порция крови. Видимо, Совок реально что-то порвал ему. — Ну, и напоследок, я запрещаю тебе трогать самого себя. Третий тяжело дышал, скрючившись и уткнувшись лбом в пол, стараясь хоть как-то уменьшить неприятные ощущения. Смысл последней фразы ускользнул от его затуманенного болью сознания. — «Т-трогать»? — тихо и хрипло, с трудом, переспросил он. На русском языке. Союз довольно усмехнулся. — «Трогать», — добродушно повторил он. — Ласкать, Третий. Дрочить. Немец через силу заставил себя открыть глаза и поднять полный бессильной ярости взгляд наверх. — Можно… подумать… есть… на кого… — тяжело прохрипел он. — Я так сильно изменился? — Ублюдок, — тихо выдохнул Рейх. — Мудак… Грёбаный… подонок… — Вот видишь, в русском языке тоже достаточно много ругательств, которые вполне полноценно помогают тебе выразить свои эмоции. Не торопись, у тебя будет много времени вспомнить их все. — Ты же вроде трахнуть меня собирался, а не лекции читать! — Ох, точно же. Благодарю, что напомнил. Союз резко схватил его за воротник одежды и грубым рывком заставил подняться на ноги. Голова немца всё ещё кружилась от удара об пол, поэтому резкая смена расположения в пространстве заставила его испуганно вцепиться в схватившую его руку. Русский припечатал его спиной к стене, а когда колени растерявшегося Рейха подкосились, не удерживая его собственного веса, Совок с силой тряхнул его за плечи. Немного придя в себя, Третий всё же встал на ноги сам. — Будь послушной сутулой сучкой, — холодно произнёс Союз, а его глаз блеснул ледяным огоньком. — Открой рот и поцелуй меня. Рейх протестующе упёрся руками в широкую грудь Совка, пытаясь не подпустить его к себе ближе, и отвернул голову в сторону. Тогда огромная ладонь вцепилась ему в волосы и силой заставила развернуть лицо обратно к русскому. Совок сам прижался к нему во влажном поцелуе. Третий со всей силы стиснул зубы, чтобы не дать чужому языку ворваться внутрь. Союз некоторое время поиграл с его губами, слегка покусывая их, но потом отстранился. — Открой рот, — спокойно повторил он. — Пошёл ты. — Любишь же ты всё усложнять, — вздохнул русский. Та его ладонь, что до этого сжимала волосы немца, опустилась ниже. Рейх думал, что Совок пальцами надавит на мышцы его челюсти, чтобы заставить его открыть рот через боль, но… нет. Ладонь действительно огладила его подбородок, словно в подобии ласки, а затем опустилась ещё ниже, на шею. Не успел Третий до конца сообразить, что именно сейчас произойдёт, как нечеловечески сильные пальцы сжались и перекрыли ему доступ кислорода. Рейх рефлекторно дёрнулся, но веселить русского своими бесполезными попытками вырваться не хотел: он попытался продержаться как можно дольше. Только лишь когда его лёгкие начали гореть огнём уж совсем невыносимо, а перед глазами начало темнеть, немец всё же не выдержал и разомкнул зубы, сдавленно захрипев в невольной попытке сделать хоть один вдох. Его ноги вновь подкосились, но сползти на пол ему не дали. Третий из всех сил вцепился в держащую его руку. — Пкхх-сти, — отчаянно захрипел он. Союз слегка нахмурился, когда из уголка чуть-чуть приоткрытых губ немца вытекла небольшая струйка слюны. Он стёр её свободной ладонью и размазал жидкость по всей щеке Рейха. Тот тут же попытался отстраниться, но сил у него уже совсем не было — от недостатка кислорода, он буквально терял сознание. И только после этого стальная хватка на его шее ослабла. Третий тут же судорожно вдохнул полной грудью, а в следующий миг в его разинутый рот впились требовательным поцелуем. Самое ужасное было то, что тело немца само, чисто рефлекторно, против его воли, попыталось сделать ещё один вдох — в итоге это выглядело так, словно бы Рейх сам углубил их «поцелуй». Чужой язык мгновенно переплёлся с его собственным, и Третий натурально задохнулся от смеси ужаса, отвращения и боли в груди. Одной ладонью русский всё ещё держал его за шею, а второй перехватил оба запястья немца и заломил их ему за спину. Удерживать вырывающегося партнёра всего одной рукой для СССР вообще не представляло никакой проблемы. Тогда Рейх попытался ударить его ногами. Он пинался, целясь в колени Союза, старался отдавить ему ступни, но, в отличии от самого немца, русский был в ботинках. Каким-то магическим образом ему всё же удалось извернуться и оторваться от Совка, но, впрочем, совсем ненадолго. Русский отпустил его шею, но снова схватил его волосы, насильно заставляя задрать голову наверх. Союз словно бы специально дождался, пока Рейх сделает ещё один рефлекторный, судорожный вздох, и вновь впился в его губы. Третий отчаянно замычал. Ему не только было больно — в своих попытках вырваться он сам чуть ли не выворачивал собственные конечности, но и неописуемо противно и мерзко. Чужой язык хозяйничал в его рту, словно у себя дома, Союз натурально засасывался в него просто до неприличия глубокого. Уже не зная, как ещё спастись от отвратительных ощущений, Рейх плюнул на остатки собственного инстинкта самосохранения и резко сжал челюсти. Во рту мгновенно появился металлический вкус крови. Союз даже не вздрогнул от неожиданности, когда его язык оказался зажат между острыми зубами, но он тут же с размаху припечатал немца к стене. А когда даже это не заставило его раскрыть челюсти, русский с силой заставил Третьего удариться затылком о твёрдую поверхность. И ещё раз. И ещё. После четвёртого удара, Рейх всё же разжал зубы — он почти потерял сознание. Русский мгновенно оторвался от него и даже отпустил. Оказавшись без опоры, немец мешком свалился на пол. — Блять, больно ведь, — зло зашипел Союз. Третий этого не видел, но русский сплюнул весьма приличный кровавый сгусток, а вместе с ним из его рта чуть не вылетел и кусок плоти — немец почти откусил часть чужого языка. СССР даже слегка поморщился. — Ещё раз укусишь, я выбью тебе зубы, — хмуро пообещал он. — Только посмей… — сдавленно захрипел немец с пола. — Дотронуться до меня… — До чего же упрямый… — тяжело вздохнул Союз. — Кажется, мне всё же придётся заставлять тебя насильно. Тут неожиданно русский отошёл от него — Рейх тут же поднял глаза, пытаясь сообразить, что взбрело тому в голову. Совок вернулся к своему креслу, поднял с пола небольшой чемодан, который он принёс сюда с собой, и раскрыл его. Что именно было внутри, немец разглядеть не смог, а Союз захлопнул крышку обратно сразу же, как только достал то, что хотел. Он вытащил оттуда довольно большое… устройство. Штуковина была металлической, явно тяжёлой, громоздкой, а по внешнему виду представляла из себя что-то в духе двух ободков, один снизу, другой сверху, которые соединялись по бокам выпирающими засовами. Третий даже не сразу понял, что это такое, ему понадобилось аж несколько секунд, зато когда сообразил… То его глаза невольно расширились от уже совсем плохо скрываемой паники. Это был кляп. Вот только конкретно эта конструкция не затыкала пленника, а наоборот, заставляла его широко распахнуть челюсть. Для чего именно Совок собирался это использовать было абсолютно очевидно — он хотел трахнуть его в рот. Хотел заставить ему отсосать. И лишить перед этим немца возможности откусить ему хер ко всем чертям было весьма предусмотрительно с его стороны. — Открой рот, Третий. — Н-не смей… — голос немца предательски дрогнул, с потрохами выдавая страх своего хозяина. — Не смей трогать меня! Не прикасайся ко мне! Т-ты не… ты не посмеешь так поступить со мной, Совок, не посмеешь! — С чего ты взял? — Союз даже замер на полпути и поднял одну бровь в удивлении, словно бы ему вправду стало любопытно. — Если бы ты действительно хотел меня трахнуть, то сделал бы это в тот раз! — Пф, — криво усмехнулся русский. — Нашёл, с чем сравнить. Тогда ситуация была абсолютно другой. На самом деле, эта фраза разбивала его аргумент в пух и прах: в тот раз ситуация действительно была абсолютно другой. Это признавал даже сам Рейх. Больше в запасе у немца не было никаких козырей — даже эту жалкую фразу он бросил второпях, совершенно не подумав. Однако это не отменяло того, что сейчас русский совершенно очевидно реально собирался исполнить своё условие — он хотел его поиметь. Это не было пустой угрозой или попыткой запугать, это была просто констатация факта. И у него не было ни единого способа, чтобы каким-то чудом избежать этого. Абсолютно безвыходная ситуация. Он ничего не мог тут поделать. Рейх судорожно зажмурился и отрицательно замотал головой — нет, он не будет умолять о пощаде, не будет! Даже Совок, даже изнасилование им не заставит его снова умолять о пощаде другую страну! Не заставит! — Знаешь, Третий… — раздался холодный голос Союза. — Что-то мне подсказывает, что ты не совсем правильно понял мои слова. В совершенно буквальном смысле предложения: всё, что мне от тебя нужно — это возможность «выпустить пар», «расслабиться». Мне нахрен не сдались твои мольбы или покаяние ошибок, мне не нужны твои извинения или признание предательства, в целом-то мне и ты сам нахрен не нужен, но уж так повернулась судьба. Оставайся при своём мнении столько, сколько тебе влезет, мне совершенно плевать на наши прошлые тёрки. Я не собираюсь «переучивать» тебя или «возвращать на праведный путь», хотя да, именно это предполагали страны Европы, соглашаясь отдать тебя мне. Когда-то я действительно считался с твоим мнением, а свой путь ты выбрал сам, так что не ищи тайного и скрытого смысла и не придумывай глупых отмазок — все свои условия я уже сказал тебе. Выполняешь мои приказы — живёшь нормально. Сопротивляешься… что ж, когда ты вопишь от боли, голосок у тебя довольно милый, так что я совершенно не против наслаждаться им. Холодный и абсолютно безэмоциональный голос, с которым был произнесён весь монолог, включая последнюю фразу, невольно вызывал уже по-настоящему искреннюю панику. — Грёбаный… — Садист? — криво усмехнулся СССР. — Так я и не отрицаю. А ещё я «больной мудак» и уникально, только для тебя буду «долбанным извращенцем». Так что, открой пасть, Третий, — русский красноречиво крутанул в руках кляп. — Или я заставлю тебя сделать это насильно. Наперекор почти животному ужасу внутри себя, Рейх зло прищурился. — Ну, попробуй, Совок, — тихо прошипел он. — Попытайся. Заставь меня. Союз совершенно спокойно кивнул, принимая ответ, а затем положил металлическое устройство обратно на кресло, чтобы освободить руки. Третий мгновенно напрягся, подготавливаясь к будущей потасовке. — Что ж, твой выбор, — холодным голосом отозвался русский. Драку между ними даже нельзя было назвать словом «драка»: Рейх, конечно, успел несколько раз изо всех сил ударить Совка, прежде чем тот смог скрутить его, но никакого вреда эти жалкие попытки сопротивления не причинили. Всего один пропущенный кулак в живот, и немец согнулся пополам, а Союз мгновенно воспользовался короткой заминкой и принялся обматывать его цепями. Когда через пару мгновений Третий пришёл в себя и снова начал вырываться, его руки уже были схвачены и заломлены. Немец всё равно продолжил сопротивляться, но сделать уже ничего не смог — русский скрутил его и защёлкнул замки. СССР шагнул назад, оглядывая получившийся результат со стороны. Теперь Рейх словно бы обнимал сам себя — его зафиксировали так, что Третий полностью лишился возможности хоть как-то шевелить руками. Всё, что теперь он мог делать — это дёргаться и извиваться всем корпусом, словно гусеница, да пинаться ногами. А ещё Союз натянул цепи: несильно, немец даже мог сидеть на полу, но он лишился возможности упасть. Рейх изо всех сил дёрнулся. Он уже даже успел раскрыть рот, чтобы покрыть Совка самой отборной бранью, как… резко захлопнул его обратно, так и не проронив ни слова. — Да ладно, Третий, скажи что-нибудь, — только теперь в голосе Союза мелькнули едва заметные издевающиеся нотки. — Я тебя внимательно выслушаю. Немец тихо зарычал сквозь зубы от ярости, но говорить не стал. Русский снова взял в руки кляп — стоит ему лишь раскрыть рот, как металлическое устройство окажется внутри. — Больно ведь будет, — предупредил СССР. Рейх постарался вложить в свой взгляд всю свою ненависть. Русский в ответ лишь вздохнул. Когда Союз шагнул ближе к нему, Третий невольно попытался отползти, но быстро упёрся спиной в стену — отступать дальше было просто некуда. Он вновь попытался пнуть русского ногами, но тот словно бы даже не заметил удара. Совок обманчиво нежно погладил своей огромной ладонью его щёку — немец тут же стиснул губы, чтобы не дать сильным пальцам раскрыть его челюсть. СССР холодно сверкнул глазом и спокойно кивнул, вновь принимая отказ. Его рука опустилась ниже и почти ласково обхватила скованную ладонь немца. Рейх быстро сообразил, что именно сейчас произойдёт, но на вопросительный взгляд напротив лишь снова высокомерно фыркнул. «Хрусть!» — раздался противный звук, когда Союз одним лёгким движением, без каких-либо усилий, сломал ему один из пальцев. Третий невольно дёрнулся, отчаянно распахнул глаза, но, несмотря на боль, не закричал, а лишь ещё сильнее стиснул зубы. «Хру-у-усть!» — застонал второй палец. Немец судорожно задышал, задёргался всем телом, но продолжал отчаянно зажимать губы. Совок поудобнее перехватил оба сломанных пальца и с силой скрутил оба под неестественным углом. Рейх стиснул зубы так сильно, как только мог, но СССР просто принялся спокойно ждать, продолжая выворачивать его пальцы. Несмотря на все усилия, через какое-то время Третий всё же не выдержал и надрывно закричал от боли. Стоило ему только раскрыть губы, как русский без каких-либо церемоний сунул кляп прямо ему в пасть. Несмотря на болезненный удар зубов прямо об металлические ободки устройства, немец мгновенно принялся вырываться и дёргаться. Он отчаянно пытался извернуться, беспорядочно молотил всеми конечностями подряд, старался не дать кляпу встать ровно и правильно, но справиться с массивной тушей русского был просто не в состоянии. В конце концов, Совок всё же умудрился поймать тот момент, когда устройство встало так, как надо и резко закрутил засовы. Чем сильнее он их затягивал, тем шире раздвигались ободки кляпа. В какой-то момент Рейх даже перестал вырываться, потому что натяжение стало слишком сильным, он уже раскрыл рот настолько широко, насколько, в принципе, мог это сделать, но русский всё не останавливался. Совок насильно заставил кости разойтись просто на максимальную ширину, на которую они были способны чисто физически — ещё чуть-чуть, и он бы просто сломал ему ещё и челюсть. Теперь Третий вообще ни на сколько не мог ни сомкнуть, ни раскрыть зубы, даже на миллиметр — устройство зафиксировалось в одном положении намертво и очень надёжно. Рейх громко застонал от боли — терпеть её он уже не мог. Совок шумно выдохнул, глядя на него, и в его голосе мелькнули явные рычащие нотки, словно у дикого зверя: — Ну что, Третий, быть может, ты-таки уважишь меня? Русский совершенно недвусмысленно положил свои огромные ладони на собственный пояс и словно бы в издёвку слегка огладил пряжку своего ремня. Рейх невольно уставился прямо на эту самую пряжку. Она весьма сильно бросалась в глаза, была довольно большой, а ещё на ней был выгравирован яркий рисунок в виде золотых серпа и молота — герба СССР. Но гораздо хуже была не она сама, а то, что было чуть ниже — явный и заметный уже даже сквозь ткань брюк… стояк. Немец в отчаянии замотал головой и изо всех сил вжался спиной в стену. Скрывать собственную панику ещё дольше у него уже просто не получалось. Совок утробно зарычал, увидев его реакцию, было очевидно, что он полноценно завёлся только лишь от одного предвкушения ближайшего будущего. Русский сам принялся расстёгивать ремень и ширинку. Делал он это нарочно медленно, явно издеваясь, буквально смакуя каждый миг времени, пока Германский Рейх, сидя у его ног, трясся от неудержимого страха. Несмотря на то, что душащая паника немца уже почти полностью заволокла его сознание, какого-то чёрта Третий просто не мог заставить себя зажмуриться или банально отвернуться от раскрывающейся перед ним картины. Он весь трясся, отчаянно зажимался, судорожно метался взглядом по всей комнате, но раз за разом, снова и снова невольно возвращался к одному и тому же месту — к пальцам Союза. Когда же они, наконец-то, вытащили из плена штанов половой орган… Рейх задохнулся от ужаса. Достоинство русского было не просто большим — оно было огроменным! Член уже успел налиться кровью и даже начал сочиться смазкой, но даже это явно ещё не было его конечным размером — колом он пока не стоял… От одного лишь осознания того, что в него будут запихивать ВОТ ЭТО, душа буквально уходила в пятки, а на глаза невольно накатывались полноценные слезинки неконтролируемого ужаса. Немец громко, судорожно, сглотнул и попытался отползти ещё дальше, но лишь бесполезно заскользил ногами по полу, он уже и так вжался спиной в стену просто максимально близко. Попытку бегства остановили огромные ладони, которые с силой сжали его голову. Когда же его насильно потянули обратно, Рейх больше не смог сдерживаться и всё же закричал: — Нэат! — из-за распахнутой челюсти он не мог по-нормальному произносить слова. — Нэ надо! Нэ на-кхгм! — он даже не успел до конца произнести фразу, как чужой орган-таки проник в его рот. Совок, словно бы на пробу, пару раз слегка толкнулся вперёд. Даже несмотря на кляп, огромные зубы немца всё равно чуть-чуть задевали кожу не менее большого члена, но из-за невозможности двигаться не повреждали её. — Ох-х… — русский так долго оттягивал долгожданный момент, что даже не смог сдержать этот вздох. — До чего же чёрт хорош… Третий в ответ лишь отчаянно замычал. Когда он попытался выкрикнуть хоть что-то, то невольно дёрнул языком и облизал головку члена. Противный вкус чужой смазки мгновенно скрутил всё его нутро в рвотном спазме. Союз поудобнее перехватил его голову и насильно потянул её на себя, заставляя немца насадиться на него. Рейх в ужасе попытался не то вырваться, не то отползти, но стальная хватка не позволяла ему даже банально лицо в сторону отвернуть. В конце концов, после очередного бесполезного рывка, его горло отозвалось болью, и Третий, сдавленно вскрикнув, невольно прекратил попытки вырваться. — Только мелковат для меня, — раздался издевательский смешок сверху. Русский не затолкнул свой член даже наполовину, а тот уже упёрся в стенку горла. Совок слегка отстранился, выйдя из него почти на всю длину, а потом толкнулся обратно, до самого упора. Рейх сдавленно вскрикнул. — Ну, же, Третий, коль языком работать не хочешь, так хоть глотку расслабь. На следующем толчке немец пусть и невольно, но и вправду попытался сделать то, что ему велели, — слегка расслабил мышцы и попытался заглотить посторонний предмет. После ещё пары толчков Союз смог засадить свой член в его горло почти полностью, Рейх всё равно не утыкался носом в его живот, расстояние ещё оставалось, но взять ещё глубже он уже не мог чисто физически, даже с насильственной «помощью». Вполне довольный получившимся результатом, русский резко нарастил темп и принялся уже по-настоящему вколачиваться в чужой рот. Рейх никак не мог не повлиять ни на бешеный ритм толчков, ни на их глубину — чем сильнее он пытался отстраниться назад, тем глубже и резче его натягивали обратно. Совок не столько самостоятельно двигался бёдрами, сколько руками насаживал его голову на свой хер. Весь процесс был просто безумно болезненным: глотку раздирали грубые толчки, а разведённую челюсть схватывала судорога. Кроме того, русский совершенно не давал ему времени не то, чтобы вдохнуть воздуха, даже банально сглотнуть набежавшие слюни. А слюни теперь бежали из него просто ручьём — неестественно глубокие проникновения тут же вызывали рвотный рефлекс; а желудок скручивало судорогой, но полноценную рвоту немец пока что умудрялся сдерживать. Если его ещё и наизнанку вывернет прямо перед Совком, то это будет просто полный конец. Если в начале Третий ещё с горем пополам умудрялся хоть как-то сглатывать, то, когда Союз нарастил темп, он буквально не стал успевать это делать. Каждый раз, когда русский слегка отстранялся, Рейх, в первую очередь, пытался судорожно втянуть в лёгкие воздуха, а в следующий же миг член в его рту опять перекрывал ему доступ кислорода. Не прошло и минуты, как к смеси царивших звуков в комнате из тихого, утробного рычания СССР, звона цепей и отчаянного мычания немца прибавился ещё и жутко противное хлюпанье после абсолютно каждого толчка. Задыхаясь от недостатка кислорода, боли и унижения, Третий, захлёбываясь в собственных слюнях, больше не смог сдерживаться и громко, истерично, заверещал.       Союз чуть-чуть прикрыл глаз от наслаждения и даже удовлетворённо выдохнул — немец, наконец-то, начал работать для него языком. Пусть и делал он это скорее случайно, а не добровольно; его язык банально дёргался сам собой после каждого судорожного сокращения мышц горла, но русскому было глубоко наплевать на это. Жар и сырость чужого рта вскружили голову даже ему. Чувствуя, что разрядка совсем близко, Союз поудобнее перехватил голову Рейха и со следующим толчком засадил ему собственный член до самого конца, до основания. Третий заорал от боли. И в следующий же миг резко оборвался. Так, словно внутри него что-то порвалось. Русский ослабил хватку, но не отпустил. Он ещё пару раз слабо толкнулся в, ставшую теперь такой податливой, глотку. — Ну, глотай давай, — хмуро «подсказал» Союз. А когда немец вообще никак не отреагировал на его слова, русский сам задрал голову Рейха так, чтобы посмотреть в его мутные, заплаканные и опухшие глаза. Их взгляд был абсолютно пустым и безжизненным. — Блять, — тихо выругался Союз. — Серьёзно, что ли? Он слегка отстранился, вытаскивая свой орган из чужого рта, затем опустился на пол одним коленом, а через второе перекинул обмякшее тело. Резкий удар ладонью по спине, между лопаток, заставил Рейха выгнуться, широко распахнуть глаза и… закашляться. Союз потянулся наверх, ослабил натяжение цепей и тем самым позволил немцу свалиться на пол. Третий зашёлся в громком, надрывном кашле. Он всё кашлял и кашлял, выхаркивая из лёгких смесь собственных слюней и смазки русского. Иногда он останавливался, через силу делал огромный, отчаянный вздох, а затем снова заходился в жутком хрипе. В какой-то момент немец судорожно прогнулся в пояснице и из его распахнутой челюсти выплеснулся огромный сгусток полу-вязкой жидкости — его всё же вырвало. Только после этого Рейх обессиленно обмяк, лишь каким-то чудом умудрившись завалиться чуть в стороне от образовавшейся лужи, и, наконец-то, перестал кашлять. Его дыхание стало быстрым и судорожным, иногда оно прерывалось короткими покашливаниями, но в целом ему явно стало легче, по крайней мере, теперь он мог почти нормально дышать. Глядя на всю эту картину сверху, Союз тихо рычал, грубо и быстро надрачивая самому себе. Оргазм действительно вдарил ему в голову, русский даже пошатнулся. Ему пришлось упереться одной рукой в стену, чтобы удержать равновесие, но он устоял. Сперма брызнула во весь напор, падая вниз, прямо на сжавшегося в комок у его ног немца. Русский удовлетворённо и расслабленно выдохнул: пусть заставить Рейха проглотить семенную жидкость не сложилось, подобного наслаждения он всё же действительно не испытывал уже давно. — Хорош, — вынес СССР свой вердикт. — Вполне сойдёт. Ему понадобилась почти минута, чтобы прийти в себя. Только лишь по прошествии этого времени Союз соизволил вспомнить о своём «партнёре». Немец валялся на полу совершенно обессиленным, он жалобно постанывал и тихонько скрёб непослушными пальцами засовы кляпа, но никак не мог их ослабить. Русский даже голову слегка наклонил, оценивая его состояние. Нет, продолжать сегодня смысла не было. Третий выдержит, конечно, он гораздо сильнее и выносливее, чем кажется на первый взгляд, но зачем выбивать из него весь дух сразу? Это будет совсем неинтересно.       Несмотря на мучавшую его слабость, Рейх всё равно испуганно вздрогнул и попытался отшатнуться подальше, когда почувствовал прикосновение к себе. Совок без каких-либо усилий предотвратил очередную попытку бегства и всё равно обхватил слабо копошащегося немца за плечи. Затем он потянул его наверх и заставил сесть. Держать спину прямо Третий уже не мог, поэтому русский прислонил его к стене. Перед глазами Рейха всё плыло, он слабо понимал, что происходит и что теперь с ним делают. Однако стоило огромным ладоням лечь на его шею, как самосознание резко к нему вернулось. — Ммм! — в ужасе замычал он и отчаянно замотал головой. — Успокойся ты, — холодно отозвался Союз, сидя напротив него на коленях. — Я просто сниму его. Он действительно принялся ослаблять засовы кляпа. Делал русский это весьма медленно — если поспешить, то от долгого перенапряжения челюсть сведёт судорогой. Но затуманенное болью и усталостью сознание Рейха не смогло оценить этот жест «милосердия». Как только натяжение ослабло достаточно, немец резко дёрнулся в сторону, вырываясь из металлического плена. Собственно, как и предполагалось, его мышцы мгновенно свело судорогой. Не ожидавший настолько резкой и настолько сильной вспышки боли, Третий громко взвизгнул — по-другому вырвавшийся из него звук не описать — и завалился на пол. — Сказал же: успокойся! — чуть раздражённо бросил Совок. Он силой поймал вырывающегося немца, обхватил руками его лицо и принялся весьма ощутимо давить на его щёки и горло массирующими движениями. Сначала Рейх отчаянно забился в хватке, но, когда его мышцы расслабились под тёплыми ладонями, он обессиленно обмяк и даже чуть ли не застонал в голос от свалившегося на него облегчения. Несмотря на то, что действия русского действительно уменьшили его боль, Третий всё равно попытался отмахнуться от них. Он слабо замотал головой и попробовал отползти в сторону, но измотанное тело уже не отозвалось на приказ мозга. У него не осталось сил даже на то, чтобы банально пнуть Совка ногами. Не имея возможности хотя бы просто ударить его, Третий в бессильной ярости делает то единственное, что он ещё мог, — выворачивается и сжимает челюсти на пальцах русского. Конечно, он чисто физически не мог причинить достаточно серьёзной травмы, но острые, акульи зубы всё равно прокусили кожу. — Ауч, — Союз слегка поморщился. — Ах, ты дрянь. Русский без проблем освободился из захвата, но при этом он был вынужден буквально выдрать собственную руку из жуткой пасти, так как немец не отпускал его до последнего. Во все стороны брызнули капли крови. СССР прищурился и холодно сверкнул глазом, когда рассматривал повисшие рваные лоскутки кожи на пальцах, часть из них так и осталась у Рейха во рту. — А я ведь вполне честно хотел закончить всё по-хорошему… — вздохнул он. — Я же предупреждал тебя, Третий. Немец даже не сразу сообразил, о чём именно его предупреждали. Русский вновь грубо поднял его и усадил на пол. Одна ладонь Совка угрожающе опустилась ему на лоб и с силой вдавила его затылком в стенку. — Что… что ты… — Рейх реально не понимал, что ещё такого взбрело в голову Союзу. А потом он вспомнил. У него ещё даже успела мелькнуть невольная мысль: «Не надо!», а глаза успели расшириться от ужаса осознания, как в следующий миг тяжёлый кулак русского с силой ударил его прямо по зубам.