Противоречивые Чувства

      Союз выбивал ему зубы долго, мучительно и просто неописуемо болезненно. Он никуда не спешил, нарочно медленно прицеливался, словно бы играя в кошки-мышки, а затем, когда немец сам переставал судорожно дёргаться и вырываться, резко бил. Русский явно не жалел мощи мышц, и буквально после каждого удара Рейх мешком сваливался на пол, даже несмотря на то, что его голову всегда поддерживала в вертикальном положении чужая ладонь. Затем Совок насильно заставлял его возвращаться в исходное сидячее положение. Союз делал всё целенаправленно и методично. Каждый зуб он выбивал по одному, чем ещё сильнее растягивал и без того затянувшуюся пытку. Русский не давал ему подавиться или захлебнуться, позволяя выплёвывать кровь и уже выбитые кости. Когда же немец уже не мог делать даже этого самостоятельно, Совок принялся вытряхивать, а затем и собственноручно выдёргивать из его приоткрытых губ выпадающие осколки. Это было просто адски больно. Рейх не выдержал где-то на шестом или седьмом зубе: он начал кричать. Громко, надрывно и жутко-хрипло — и без того повреждённые связки очень быстро отказались работать и сорвались окончательно. На самом деле, наверное, весь процесс занял не так уж и много времени, просто немец потерял ему счёт. Каждая вспышка новой агонии длилась для него просто неописуемо долго, а те короткие минутные перерывы, которые Совок ему давал для парочки судорожных вздохов, наоборот казались всего лишь жалкими мгновениями. Число выпавших из пасти осколков на полу всё росло, а русский и не думал останавливаться. Понимание того, что из общего количества зубов в тридцать два экземпляра не прошло ещё и половины… Оно было просто невыносимым. Полностью связь с окружающим миром Третий потерял зубе на десятом, он просто обмяк безвольной куклой и больше не сопротивлялся. Чтобы заставить его находиться хоть в каком-то более или менее вертикальном положении, Союз опять подвесил его на цепи. Относительно не высоко — немец мог сидеть на полу. Это было сделано только для того, чтобы он ненароком не захлебнулся собственной кровью. Когда Рейх очнулся, он всё ещё ничего не понимал от адской агонии в голове и глотке. Он подсознательно ждал очередного удара, и чем больше минут… или секунд… немец не мог правильно оценить ход времени, но чем больше его проходило, тем всё более невыносимее ему становилось. «Хватит, хватит, остановись! — уже по-настоящему умолял Третий про себя. — Прошу, Совок, хватит! Не бей меня, не надо!» Пару раз он снова проваливался в пучину забвения, но отключиться полностью и до беспамятства у него никак не получалось. Рейх каждый раз вздрагивал, отчаянно мотал головой и никак не мог понять, почему, ну почему, какого хрена, Совок ТАК медлит с очередным ударом? В конце концов, немец не выдержал неизвестности, с неимоверным трудом заставил себя приоткрыть слипшиеся от уже подсохшей влаги глаза и осмотрелся. Русского в комнате не было. Его кресло было отодвинуто в самый дальний угол комнаты, а тот чемоданчик, который он принёс с собой, исчез вовсе. Совок ушёл. Он ушёл. Всё, пытка закончилась. По крайней мере, на сегодня. Осознание этого факта ненадолго принесло немцу чувство облегчения и какой-то немного истеричной радости — на мгновение забывшись, он даже попытался улыбнуться. Яркая вспышка боли перед глазами смогла его отрезвить. Сначала Рейх попытался застонать, но стоило лишь чуть-чуть напрячь мышцы горла, как ему в голову вонзилась ещё одна вспышка. Порванная, разодранная и сорванная глотка болела даже сильнее, чем избитая в мясо челюсть. Немец отчаянно дёрнулся в своих цепях. Только лишь сейчас он сообразил, что буквально висит в воздухе, слегка наклонившись вперёд. Совок не стал его развязывать, оставив в таком же положении, в котором он и был — словно бы обнимающим самого себя. На самом деле, именно этот способ сковывания движений считался одним из самых гуманных, но заволоченное болью сознание не смогло в полной мере этого оценить. В первые минуты Рейх просто смирился со своим положением и попытался расслабиться. Любое лишнее движение отзывалось очередной вспышкой боли, поэтому, чтобы хотя бы просто уменьшить неприятное ощущение, немец безвольно обмяк. Это и вправду принесло некое облегчение. Но чем дольше он продолжал висеть в таком положении, тем сильнее у него начинали ныть… колени, опираясь на которые, он сейчас сидел. Третий мог слегка сменить позу и откинуться спиной на стену, но тогда он повисал на цепях, и весь вес его тела полностью ложился на скованные руки. В целом-то это можно было бы и терпеть, по крайней мере, хоть какое-то время, если бы не сломанные пальцы. К тому же, именно на этом этапе Рейх вдруг сообразил, что глотать ему тоже невыносимо больно. В той позе, в которой он был первоначально, кровь, что до сих пор бежала из повреждённых дёсен, сама собой вытекала из приоткрытого рта и капала на пол и одежду, но в глотку почти не попадала. Даже находясь в полуобморочном состоянии, немец смог сообразить, что, если бы он лежал на полу, пусть и на боку, жидкость всё равно бы сама собой бежала в глотку и вызывала бы глотательный рефлекс. Оставалось лишь гадать, оставил ли его Совок в таком положении в знак милосердия, либо же наоборот. Сколько времени прошло, Рейх не знал. Ему показалось, что целая вечность. Колени с каждой минутой начинали ныть всё сильнее и сильнее, но и повиснуть на руках он тоже не мог. Спасительная темнота отключки до сих пор не приходила к нему. Он уже буквально мечтал отрубиться, заснуть, всё что угодно, лишь бы хоть как-то забыться. Но отрезвляющая при каждом, даже самом малом, движении боль никак не давала ему этого сделать. Из полуобморочного состояния бреда его вырвал резкий хлопок двери. Звук был довольно тихим, приглушённым, он раздался откуда-то из глубины коридора квартиры, но в звенящей тишине показался просто оглушающе громким. Словно выстрел. Немец испуганно вздрогнул, но всё равно поднял на дверной проём комнаты взгляд, полный муки, отчаяния и… надежды. Два абсолютно противоположных чувства мгновенно взвились в его голове. С одной стороны, факт возвращения русского просто неописуемо сильно пугал его: опять пытка, опять издёвка, опять боль, опять, опять, опять! С другой же стороны… Совок уже закончил с ним, да? Он же ушёл, он же унёс свои инструменты! Может, он… он же уже получил своё, он испытал оргазм! Что ему ещё сегодня надо? Он же говорил, что будет использовать его только как «антистресс», а не как куклу для битья… Для сопротивления у немца уже банально не было сил, может, если он не будет излишне сильно вырываться, Совок действительно, как и говорил, не будет причинять ему ещё больше боли? Он же… он же не любит врать… если он что-то сказал, то он всегда выполнял свою часть договора… Никогда не нарушает его первым… Т-так ведь, д-да? Так ведь? Поэтому, несмотря на противоречивые эмоции, где-то в глубине подсознания Третий был действительно безумно рад тому, что СССР не оставил его тут вот так вот висеть ещё на несколько часов или даже суток. Однако когда русский всё же появился на пороге комнаты… Рейх в ужасе распахнул глаза и, плюнув и на адскую боль во всём теле, и на то, что он вообще-то был связан, попытался отползти как можно дальше. Там стоял не Совок. Это был его старший сын, РСФСР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. С воплощением этой страны у немца были… крайне специфические «отношения». Рейх помнил его ещё ребёнком. Он довольно часто бывал у Совка в качестве гостя, и ему доводилось видеть этого мальчишку. Вполне вероятно, что Третий вообще был единственным, кто видел хоть кого-то из детей СССР лично, — по какой-то причине русский контролировал абсолютно любую информацию о них. Многие страны даже не знали, что у него есть родные, «истинные» дети. Рейх являлся одним из тех немногих исключений. Третий не знал точно, сколько этому мальчишке лет, но сравнивая его с собственным сыном, который тоже развивался неестественно медленно даже для «истинного», то есть рождённого от двух родителей ребёнка, немец считал, что они примерно ровесники. Просто Deutschland, в отличии от РСФСР, пусть и медленно, но всё же постепенно рос и изменялся, а вот русский надолго «застрял» в одном воплощении, а потом резко скакнул до более взрослого. Не то чтобы это можно назвать нормой, но всё же подобные случаи имели место быть. Скорее всего сила и мощь Совка чисто из-за их огромного размера невольно подавляли развитие его отпрысков, даже если и сам русский этого не хотел. Всё же их личные территории находятся внутри территории их отца, а с Россией у них так вообще одна общая столица на двоих. У самого Рейха тоже была аналогичная проблема — ему постоянно приходилось осознано сдерживать себя, чтобы ненароком не задавить волю собственного ребёнка. Получалось так себе, его характер был слишком вспыльчивым и истеричным, поэтому Deutschland и рос довольно медленно. В своё время Третий познакомил своего сына с этим РСФСР — он считал, что общение с другой, равной по положению и правам страной благоприятно скажется на развитии его интеллекта и аналитических способностях. Deutschland отмечал, что Россия в то время вёл себя именно так, как и ожидается от человека, на возраст которого он выглядел — ребёнка лет десяти. Рейх и сам это видел, ему хватило тех добытых крох информации, чтобы прийти к аналогичному выводу. Спиногрыз Совка всегда был весел, позитивен и буквально светился изнутри теплом, светом и безумно искренней добротой. Последний факт даже реально удивил немца. До этого он никогда не встречал в глазах другой страны настолько чистой и искренней доброты. Увидеть нечто подобное, да ещё и в сыне самого СССР — одного из самых холодных и непробиваемых кусков льда из вообще когда-либо существовавших, Третий и вправду не ожидал. Единственным, что выбивалось из общей, почти идеальной картины, было то, что мальчишка подозрительно явно боялся собственного отца — до опущенного в пол взгляда, до нервного тремора рук. Впрочем, это было неудивительно, Союза боялось полмира, в этом не было ничего необычного, он реально был плох в налаживании контактов. В целом, данный факт всё равно не менял сути: до войны Россия совершенно точно выглядел и вёл себя, как ребёнок. Следовательно, и осознавал он себя примерно на этот же возраст. В 41-м году, на подходах к Москве, Рейх сражался с грёбаным чудовищем. Сам Союз почти никогда не появлялся на поле битвы, скорее всего, он был занят тактикой, планированием и, самое главное, навигацией поставок. Совок лучше управлялся с многомиллионными толпами людей, он был буквально создан именно для этого… А вот его сыну выпала роль контролировать более мелкие, но точечные и узконаправленные процессы. Пацан из кожи вон лез, чтобы просто замедлить продвижение его блицкрига. Каждый раз, когда Красная Армия до последнего патрона, до последнего выжившего цеплялась буквально за каждый сантиметр своей земли, за каждый холм, за каждый город, за каждую улицу или дом… это был Россия. Одно лишь присутствие воплощения своей страны где-то неподалёку превращало и без того яростно сопротивляющихся людей просто в машины для убийства. Он был в буквальном значении слова воплощением того самого «русского духа», который незримо витал среди всех советских людей и который так сильно проклинали немцы. Вообще, личное присутствие страны на поле боя считалось прям вообще самым крайним вариантом, и тот факт, что Совок на него пошёл, отправив родного сына буквально на смерть, говорил о многом. По крайней мере, именно так Рейх сначала думал. Это должно было значить, что у русских уже не осталось ресурсов, не осталось резервов, чёрт подери, они даже женщин массово на войну отправили — это же вообще был нонсенс! У них уже полегла пара миллионов душ людей, они должны были быть в отчаянии! Каждая насильственная смерть каждого человека отзывается болью в теле и в душе их страны, а когда их так много, когда они умирают такими огромными группами в столь короткий срок… В общем, если рассуждать логически, было весьма разумно предположить подобный исход событий. Третий знал, какого это, когда твои люди массово умирают, он знал боль их отчаяния. В своё время он и сам-то выдержал подобное с трудом — не было ничего удивительного в том, что страна с воплощением ребёнка не справилась с подобной нагрузкой. Вот только тогда, в кресле для допроса, перед ним сидел уже не ребёнок. РСФСР изменил облик своего воплощения, резко повзрослел, стал выглядеть, как молодой юноша. Он уже совершенно точно не был подростком, но и назвать его взрослым мужчиной тоже язык не поворачивался. Как именно это вообще получилось, сказать было довольно трудно. В какой-то момент русские просто перестали отступать. Они продолжали бороться, продолжали сражаться, продолжали умирать, но перестали отступать. Формально, им уже и некуда было — до Москвы оставались даже не сотни, буквально десятки километров. Вот тогда-то Россия и оказался в окружении, через которое его люди уже не смогли прорваться. На самом деле, прорываться-то уже было банально некому: они почти все полегли там. Стояли на своих позициях до самого конца, у парня просто не было возможности унести оттуда своё воплощение — когда кольцо замкнулось, он уже никак не мог безопасно сделать это. Когда Рейх навестил его лично, РСФСР выглядел просто ужасно. Люди не только избили его так, что на нём буквально живого места не осталось, но и даже перемололи в труху все кости рук. У него не было сил, чтобы держать спину, с него текли просто ручьи крови, и буквально сыпались ошмётки оторванной плоти, но… но несмотря на всё это, он глухо рассмеялся, когда увидел немца. Физические пытки не приносили результатов — парень ничего не говорил ни о планах своего отца, ни о другой стратегически важной информации. Тогда оставались пытки ментальные. Вообще, Третий правда не хотел скатываться в откровенное «сдувание» или что-то настолько же мерзкое, но эффективное — всё же пацан был ровесником его собственного сына. Ассоциации были… слишком очевидны. Он не какой-нибудь Польша, которого немец ненавидел всей душой, Россия совсем недавно, всего несколько месяцев назад, буквально был ребёнком. Поэтому немец оставил этот вариант на совсем крайний случай, если всё остальное вообще не принесёт результатов. А начать он решил с… обычных разговоров. Как бы забавно это не звучало, но именно это являлось одним из самых эффективных способов психологического давления. Парень не стал отмалчиваться, он начал ему отвечать — не будь он сейчас в таком положении, Рейх бы решил, что вся эта ситуация какого-то чёрта забавляла его. Истерический хохот, который то и дело из него вырывался, явно указывал на то, что выдержка парня уже дала трещину и совсем скоро он сломается. Разговаривали они очень долго и очень много. Сначала Третий думал, что у него всё под контролем, ситуация полностью в его руках. Из них двоих обессиленным и связанным был именно РСФСР, именно он хрипло кашлял, то и дело сплёвывая кровавые сгустки, именно он находился в окружении среди врагов и чужих для него людей, но… Но чем больше времени проходило, тем чаще Рейх замечал в своей голове одну невольную мысль: каждый раз, когда за его спиной захлопывалась тяжёлая металлическая дверь, запертым в одной комнате с чудовищем оказывался именно он, а не парень. Россия смеялся, вполне охотно отвечал на его вопросы о «ни о чём», они даже успели обсудить политику крупных стран и Союза, в частности. Третий знал, как надо давить на фанатиков, — найди то, во что они верят, а потом растопчи это в пух и прах фактами и здравым смыслом. Вот только с русским такой номер не прокатил — он не только спокойно соглашался почти со всеми негативными доводами против своего отца, но и даже сам привёл парочку фактов, о которых Рейх не знал. В какой-то момент немец сообразил, что из них двоих сейчас промывают мозги именно ему. Россия всё говорил и говорил, не давал ему вставить слова, его не заставляла затыкаться даже боль — чем сильнее его били, тем громче он начинал смеяться. Это уже совершенно точно был не просто истерический хохот — пацан вполне натурально кайфовал от чувства боли. С тем, что он «грёбаный мазохист», РСФСР согласился совершенно легко и просто, словно бы он и сам реально считал себя таковым. И даже опять посмеялся над тем, что Третий сообразил это только сейчас. Однажды Россия заговорил о Германии. Он рассуждал вслух о том, какие положительные качества у него имеются, какие задатки каких умений и навыков в нём проглядываются, как именно он бы мог решить такую проблему или как бы он мог ответить на такой вопрос… Как именно ему придётся ползать на коленях, если он, Германский Рейх, проиграет войну. Это снесло немцу крышу. Какими бы нейтрально уважительными и сугубо деловыми не были отношения Рейха с его сыном, все же Deutschland был его сыном. И Третий вполне искренне не желал ему зла. Даже наоборот, в какой-то степени, — он ведь не просто так пропагандировал среди своих людей нацизм в крайней его степени; наследником всех его побед рано или поздно должен был стать именно Deutschland. О, и Россия это прекрасно понимал. Парень тогда спросил его, а что будет, если он, Рейх, проиграет войну? Что будет с ним? С его людьми? И, самое главное, что будет с его сыном? На второй вопрос ответ был самым очевидным — его просто убьют. Он взбесил буквально весь мир, такого ему не простят. Чтобы разозлить их ещё сильнее, чтобы они не позволили ему сдохнуть раньше времени, надо было очень сильно постараться. После его смерти оставшиеся люди и территории полностью перейдут в распоряжение Германии. А дальше? Что будет дальше? РСФСР предполагал, что повторится судьба Веймарской Республики*. Он подкреплял свои аргументы весьма логичными доводами, да так искусно, что Рейх невольно начал к нему прислушиваться. Третий понял, что если он не сделает что-нибудь прямо сейчас, то из них двоих быстрее сойдёт с ума именно он. Единственное, что реально задевало парня и что немец смог вычислить, — это странная, но искренняя привязанность к его семье. Разговоры и новости о том, насколько же плохо сейчас приходится его драгоценным братьям на оккупированных территориях — это единственное, что заставляло русского хоть ненадолго убирать с лица чёртову улыбку. А апофеозом всего этого выступал образ его отца, Советского Союза. Пацан был верен ему, словно самая настоящая собака — искренне, преданно… Поэтому немец решил ударить именно по этой болевой точке, по самому святому и сокровенному. Он считал, что это-то точно заставит РСФСР сдаться. Рейх сказал ему, что предложил Совку обмен: сын на нескольких важных генералов-людей немецкой армии, которые попали в плен к русским. На самом деле, он даже не блефовал, он действительно отправил СССР такое предложение. Ложь заключалась лишь в том, что Союз это предложение отверг. Что он бросил родного сына умирать тут. О, Боже, тот момент, пожалуй, был самым сладким и приятным моментом со времён распила Польши. Улыбка, наконец-то, сползла с лица парня. Он весь поник и буквально сжался на глазах. Это действительно его сломило, подкосило. Однако секунду спустя Россия поднял на него жутко холодный и безэмоциональный взгляд. Точно такой же, чёрт подери, как и у Совка. — Ну, естественно, — спокойным, ледяным голосом произнёс он. — Тебе стоило это учесть, фриц. Отец бы никогда не обменял жизнь одного командира, кем бы он ни был, на нескольких генералов. А потом он опять улыбнулся, растягивая зубы в акулий оскал. И опять рассмеялся. Только лишь тогда Рейх, наконец-то, сообразил, что именно никак не давало ему покоя всё это время. Парень выглядел и вёл себя так, словно бы был… отражением в зеркале самого немца. В своё время Третий проводил очень много времени перед зеркалом. Нет, он не красовался собственной внешностью, хотя ей время тоже уделял — он репетировал. Его фирменная улыбка-оскал родилась именно так. Рейх пробовал самые различные варианты того, как лучше себя вести, чтобы манипулировать своим собеседником. Как стоит правильно держать осанку, чтобы вызывать уважение, и как можно её изменить, чтобы внушать ужас. Как менять мимику лица, чтобы выглядеть самоуверенно, как быть напыщенным, как растерянным, а как удивлённым… Как сделать так, чтобы никто не воспринимал тебя всерьёз. Его акулий оскал воспринимался всеми, как весьма придурковатая игра на публику — именно на это и был расчёт. Никто, даже сам Великобритания, до самого конца не верил в то, что ему хватит сил, наглости и смелости, чтобы развязать ещё одну мировую войну. Сколько бы Совок ни пытался достучаться до стран Европы, никто не воспринимал Германского Рейха всерьёз. Пока не стало слишком поздно. И всего за какой-то жалкий год его фирменный оскал стал ассоциироваться не с напыщенным и вызывающим поведением, а с расовым геноцидом, войной, огнём, морем крови и… самой смертью. Рейх долго репетировал его перед зеркалом. Этот оскал должен был внушать ужас, должен был заставлять его противников дрожать от страха и умолять о пощаде. Он должен был стать апофеозом его ярости и мести за все те годы унижений, которые Третий пережил. И он стал. Стоило только его акульей пасти развернуться в сторону очередной страны, как она понимала — это её конец. Рейх по-настоящему гордился полученным результатом. Всего лишь одна улыбка, а столько всего в ней заключалось… Совок ведь был прав, когда говорил, что он всего лишь изображал из себя психопата, помешанном на крови и жажде мести. Это было не безумие, по крайне мере, не то, о котором все думали; это был точный, отрепетированный тысячи и тысячи раз расчёт. И вот тогда, в 41-м году, Рейх увидел тот же самый оскал напротив себя. Словно бы он просто в очередной раз смотрел в зеркало. Была лишь одна маленькая, но почти незаметная разница: РСФСР не притворялся обезумевшим от бесконечной агонии чудовищем, он действительно им был. Немец принял решение переправить воплощение парня подальше в тыл, чтобы заняться им уже всерьёз, — всё же они находились совсем недалеко от линии фронта. За прошедший месяц она почти перестала двигаться, и это могло быть одной из причин того, почему Россия так упрямо не сдаётся. Это была его ошибка. Фатальная, на самом деле. Стоило только людям развязать его, как парень накинулся на них, — судя по всему, он уже давным-давно прикинул план побега и всё это время просто ждал подходящей возможности. Убить их ему не помешали даже неправильно сросшиеся кости. Он не мог ничего взять в руки, ни сражаться кулаками, но его острые, акульи зубы, вкупе с полным отсутствием тормозов, представляли из себя полноценное оружие. Он вполне буквально разорвал не успевших среагировать людей на куски, словно дикий зверь. Его план был простой и просто неописуемо безумным: РСФСР убил охранников, забрал у одного из них пистолет и выстрелил себе в голову. Его не успели остановить ни другие люди, ни сам Рейх. Гибель физического тела для воплощения страны не всегда означает окончательную смерть, вот и Россия тогда умер не совсем — в его случае самоубийство было просто возможностью побега. Несмотря на то, что формально Вермахт уже оккупировал эту территорию, везде, где надо, висели знамёна со свастикой, а управление оставшимися людьми осуществлялась немцами, всё же они находились слишком близко к линии фронта, и по факту эта земля до сих пор принадлежала своему изначальному владельцу, а не Третьему. Просто Рейх считал, что из двух возможных кандидатов большее влияние тут имел всё же сам Совок, но, по-видимому, разделение земель между ним и его сыновьями происходило по какой-то другой логике. Если воплощение страны умрёт не на своей земле, то у неё будет очень мало шансов на восстановление, и даже если оно всё же произойдёт, то будет крайне медленным. Однако задумка, в любом случае, была невообразимо опасной: сам бы Рейх, на тот момент, точно бы не решился вот так вот запросто убить собственное тело. Это было слишком опасно, слишком рискованно. Впрочем, через пару недель Россия, как ни в чём не бывало, опять появился по ту сторону баррикад, он смог выдержать даже подобное. Хуже такого просчёта в тот день было лишь кое-что другое. Третий всё же получил официальный ответ от Советского Союза на то самое предложение об обмене. Именно чтение послания и отвлекло его внимание настолько, что он невольно дал парню лазейку, через которую его воплощение и умудрилось проскользнуть. Говоря кратко, Совок послал его нахрен. Он реально отказал ему в обмене. Последующие годы войны лишь усилили их и без того ненормальные «отношения». Они довольно часто сталкивались лично, пару раз убивали воплощения друг друга, иногда умудрялись перекинуться парой фраз, а иногда… иногда они продавали друг другу сигары, часы-без-стрельбы или другую мелочь. Если немцу надо было устроить небольшой перерыв, чтобы, например, оттащить с поля боя раненых, он был вынужден договариваться или согласовывать это именно с РСФСР. Потому что именно он командовал советскими людьми на передовой. Естественно, на войне понятие «нейтралитета» с обоих сторон, по сути, почти приравнивалось к предательству, но всё же сама по себе возможность для взаимного уговора у них почти всегда была. И Россия шёл на диалог, потому что ему тоже нужно было думать о своих людях и об их жизнях. Это даже близко не было милосердием или человечностью — это был чистый, взаимовыгодный расчёт. Рейх мог заставить своих людей с трудом наскрести пару пачек сигарет, чтобы отдать их русскому (видимо, с поставками у иванов было совсем всё печально) в обмен на час прекращения огня, и тот реально выполнял свою часть сделки. А потом они опять грызли друг другу глотки, сражаясь до последнего солдата за какой-нибудь удобно расположенный домик на возвышенности… Оставшимися крупицами разума немец ещё понимал, что уж если таков отпрыск, то его отец должен быть ещё более страшен, но Совок всегда был где-то там далеко, за линией фронта. А вот РСФСР не только был прямо тут и сейчас, буквально на расстоянии выстрела, так он ещё и не подыхал, даже если этот самый выстрел в него всё же попадал. Россия шатался, смеялся, растягивая зубы в кровавый оскал, но не умирал. Воплощения стран гораздо более живучи, сильнее и выносливее обычных людей, это нормально, но… но то, что вытворял на войне этот парень было почти немыслимо. Чем дольше длилась война, тем сильнее обычные немцы начинали искренне, всем сердцем, просто до ужаса бояться разгневанных русских, воплощением которых и был РСФСР. Особенно после того, как стало очевидно, что из них двоих проигрывает именно Рейх, а не Советы… Этот страх невольно передался и самому Третьему. Когда Красная Армия переступила границу земель Германии, Рейх невольно трясся в ужасе уже не от самого того факта, что теперь он совершенно очевидно проигрывал, а от того, что прекрасно понимал — СССР спустит с поводка на него, на его людей, на его сына, ВОТ ЭТУ тварь. Неотвратимая, но пока ещё такая далёкая месть Союза не могла сравниться с ужасом осознания того, что может сделать совершенно поехавшее от жажды крови и насилия чудовище, натиск которого не останавливала даже сквозная дырка в черепе от прямого, снайперского попадания… Так что у Рейха реально были причины опасаться парня даже больше, чем его отца. Потому что Совок хотя бы был куском непробиваемого льда, он даже резко негативными эмоциями, включая и ярость, и гнев, не будет открыто бросаться во все стороны просто так. А вот его сын был гребаным камикадзе, который без страха и сомнений бросался прямо под пули, лишь бы вырвать из лап немца хотя бы призрачный шанс на победу. Самое страшное заключалось в том, что у него ведь получилось это сделать. Конечно, как главный командир и военачальник собственной армии, Рейх прекрасно понимал, что без грамотного верховного руководства, которым, очевидно, заведовал лично сам Союз, подобная тактика была просто обречена на провал, но… но и один СССР, без этого своего ручного чудовища, полностью лишённого хоть какого-то инстинкта самосохранения, он тоже бы не смог провернуть то, что они умудрились тогда сделать… — Давно не виделись, фриц, — улыбнулся Россия, растянув зубы в тот самый оскал. — Выглядишь просто ужасно! От безмолвного ужаса Третий буквально замер. Если даже обычно абсолютно безэмоциональный Совок решил устроить ему наказание в виде насилия, то что можно ожидать от его личной машины для истребления?! Далеко не все немцы, попавшие в плен к русским, предавали свою страну, но те, кто попадали в лапы лично РСФСР… они рассказывали ему всё. Абсолютно всё. Рейх не знал, что парень с ними делал, но он знал, что в последние дни своей жизни они испытывали просто животный ужас. На самом деле, подобный источник информации был крайне неточным — люди, в принципе, довольно слабые и легко внушаемые существа, сломить их волю не так уж и трудно. Однако факты от этого никуда не исчезали, и Третий просто не мог игнорировать. Россия криво усмехнулся, заметив его реакцию. — Да не парься ты так, — вдруг заговорил он абсолютно вменяемым голосом. — В мои обязанности не входит «обижать» тебя, — парень пальцами изобразил кавычки. Лёгкой, немного прыгучей походкой, РСФСР приблизился к нему, Рейх невольно затрясся. Россия окинул его задумчивым взглядом и даже слегка наклонил голову в бок, словно бы что-то прикидывая. Самое страшное было в том, что глаза парня были абсолютно точно такими же, как и у его отца, — голубые, как самый чистый лёд, зрачки такие же холодные и совершенно нечитаемые. Его взгляд почти не выдавал его эмоций и мыслей, русских вообще почти не получалось читать по глазам. Правда, в отличии от СССР, у которого большую часть времени взгляд вообще был практически абсолютно пустым и мёртвым, Россия на его фоне казался удивительно живым. Но никаких следов той наивной доброты и тёплых угольков бесконечной щедрости, как в детстве, в нём уже не было. — В общем, тут такое дело, фриц… РСФСР потянулся к нему руками, из-за чего Рейх невольно дёрнулся и судорожно зажмурился. А секунду спустя… раздался глухой щелчок замков. — Отец приказал следить за тобой, чтобы ты не сдох, — спокойно продолжил Россия. — Так что привыкай — будешь видеть мою рожу гораздо чаще, чем тебе хотелось бы. Немец распахнул глаза и уставился на парня. Он не освободил его полностью и не расстегнул оков с запястий, лишь размотал цепи; немец смог рухнуть на пол, спасая свои колени от тяжести собственного тела, и вновь получил возможность шевелить руками. — Если кратко, то я буду приводить тебя в порядок после визитов бати: останавливать кровотечение, вправлять тебе кости, зашивать раны и всё в этом духе, так что… — парень опустился перед ним на корточки. — Будь душкой, открой рот. Сформулируй он фразу как угодно по-другому, немец может быть бы даже смог бы взять себя в руки, но Россия сказал именно так и почти точно таким же тоном, как и Совок… Рейх в ужасе отшатнулся от него и лишь наоборот сильнее стиснул губы. — Открой, говорю, — немного раздражённо повторил РСФСР. Третий отчаянно замотал головой в знак отрицания. Он попытался отвернуться и отползти, но лишь сильнее вжался в стену. — Чёрт подери, фриц, ну, у меня же тоже нет времени с тобой водиться! — парень не сдержался и всё же повысил голос. От громкого возгласа немец аж сжался в комок и уже по-настоящему затрясся от нескрываемой паники. — Так, ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Фраза прозвучала совершенно спокойным, ледяным, точно, блять, таким же, голосом. И от этого стало лишь ещё страшнее. Рейх не выдержал издевательства и испуганно зажмурился, в ужасе ожидая, что сейчас произойдёт. Пара мгновений растянулись на целую вечность, а потом его… легонько щёлкнули по носу. Совсем слабо, не больно. От неожиданности немец даже распахнул глаза и уставился на абсолютно невозмутимого РСФСР. — Слушай, Ганс**, я не мой Отец, — обращение, совершенно не характерное для Союза невольно заставило слегка расслабиться. — И я тут не для того, чтобы мучать тебя. Рейх судорожно выдохнул. Россия опустился перед ним прямо на пол, усевшись по-турецки. Теперь их глаза находились примерно на одном уровне, что вызывало фантомное ощущение равенства между ними. Парень выглядел немного раздражённым — его выдавали нервные подёргивания пальцами, но в целом явной угрозы от него почему-то не исходило. Даже наоборот, он до сих пор терпеливо ждал его реакции, не пытаясь добиться своего насильно. Забывшись, Третий отчаянно сглотнул, и его горло вновь отозвалось невыносимой болью. Он глухо и устало захныкал: от стонов его глотка тоже начинала болеть сильнее. — Я не прошу тебя доверять мне и прочей подобной лабуды, — раздался спокойный голос РСФСР. — Я просто ставлю тебя перед фактом: либо ты резко становишься шёлковым и послушным, и тогда я смотрю, что с тобой можно сделать и как уменьшить твою боль. Мне нет нужды причинять тебе ещё большего вреда. Если тебя это успокоит, то знай: Отец разозлится, если я без его ведома наврежу тебе, а мне типа тоже как-то не по кайфу выводить его из себя лишний раз. В ином случае, ты продолжаешь брыкаться и сопротивляться, и тогда я просто насильно вправлю тебе кости и уйду. Либо же ты совсем ни в какую не будешь мне даваться, и тогда… Хм, просто поверь на слово: Отец будет совершенно непротив, если в следующий раз ты будешь дрочить ему кривыми, неправильно сросшимися пальцами. А следующий раз будет. И дрочить ему тебе всё равно придётся. Так что давай, решай. Вообще, столь спокойная и размеренная речь как-то не соответствовала варианту «по-плохому». Да даже просто сам факт разговора ему не соответствовал. Но… обычно парень всегда ведёт себя довольно беззаботно, постоянно улыбаясь и шутя. Даже там, на войне, ровнюсенько между перерывами на режим «грёбаной неубиваемой твари, господибожеДАСДОХНИТЫУЖЕ!!!» он вёл себя именно так. А сейчас он выглядел на удивление серьёзно. Причём так, что… что Россия был просто неописуемо жутко похож на СССР. Это, в какой-то мере, было даже забавно, ведь чисто внешне РСФСР имел мало общего со своим отцом. Начиная от банального телосложения, которое у парня было излишне костлявое, заканчивая слишком живой и активной мимикой лица. Нет, что-то неуловимо общее между ними естественно было: если поставить их рядом друг с другом и сравнить, то практический любой с уверенностью подтвердит, что они близкие родственники. Но всё же… Обычно эти двое представляли из себя полные противоположности друг друга, пусть и имея при этом какие-то общие черты. А сейчас парень смотрел на него практический абсолютно так же серьёзно, как это раньше делал Союз, в то далёкое время, когда они ещё действительно были партнёрами. И сам Совок таким взглядом давал чётко понять одну простую истину: «Мои слова — не пустой звук; сказано — сделаю». Без всяких «если», «только» и прочих увилок. И он действительно на удивление чётко выполнял свои обязательства, порой даже проворачивая что-то практически невозможное. Простой, но ёмкий пример: в последний раз СССР так посмотрел на него после того, как они разделили Польшу. В тот раз он хмуро пообещал, что «когда кое-кто сунется на его территорию, он вышвырнет его вон». Тогда эта угроза смотрелась довольно смешно — весь мир уже понимал, кому именно принадлежит сильнейшая наземная армия в Европе, но… Но сейчас из них двоих униженным и проигравшим сидит именно Рейх. Так что… немец отчаянно выдыхает и ме-е-едленно раскрывает рот. Остатки сломленной гордости в нём тихонько завопили, но Третий насильно заставил их заткнуться; он устал от боли, правда устал. Получать очередную её порцию он не хотел сильнее, чем желал сохранить упрямый образ хоть перед кем-то. — Спасибо, — абсолютно серьёзно сказал парень, но в следующий миг он вдруг усмехнулся, а его голос резко стал слегка весёлым и беззаботным. — Ну-ка, давай шире, я же ничего не вижу! Россия потянулся к нему и руками заставил раскрыть челюсти ещё шире. В целом, он реально не пытался раздвинуть кости больше их физической способности, но ему пришлось упереться пальцами в травмированные дёсна, так что Рейх всё равно протестующе замычал и даже невольно попытался отстраниться, но РСФСР не дал ему это сделать. — Слушай, Ганс, я не обещаю, что тебе «не будет больно», потому что, уж прости, будет, — спокойно пояснил он. — Отец запретил тратить на тебя слишком много лекарств, будем обходиться всякой мелочью. Немец отчаянно выдохнул, но сопротивляться перестал. К его удивлению, построение фразы, да и просто речь парня были довольно… ну, слово «уважительны» тут не подходит, но всё же это было что-то наиболее близкое к нему. Россия не только удосужился объяснить свои действия, но и делал это так, словно разговаривал не с «домашней зверушкой» своего отца, а всё же с кем-то разумным. РСФСР заставил его мотнуть головой из стороны в сторону несколько раз, он пытался рассмотреть, что творится внутри. — Ну… — протянул он. — Скажем так: всё не так плохо, как можно было бы подумать. Всё несколько хуже. Рейх даже моргнул от удивления — это что, сейчас была шутка? Впрочем, ему не дали времени осознать так это или нет, потому что парень слегка надавил пальцами на его ноющие дёсна. Немец тихонько вздрогнул, он буквально почувствовал, как они снова закровоточили. Русский не обратил на это внимания и продолжил аккуратно их ощупывать. Действие доставляло ощутимый дискомфорт, но всё же было заметно, что пусть Россия и не церемонился, но и целенаправленно травмировать его он тоже не собирался. Третий даже успел невольно расслабиться, но как назло именно в этот момент его пронзила вспышка острой боли. Он сдавленно застонал. — Это осколок зуба, — пояснил РСФСР. — Не дёргайся, щас я его вытащу. Рейх даже успел протестующе замычать, но парень не обратил на это внимание. Он быстро, ловко, выудил откуда-то пинцет, залез в его рот и всего одним точным, резким движением выдрал осколок. Третий громко вскрикнул, но мгновенно заткнулся, потому что разодранная глотка тоже мгновенно отозвалась невыносимой болью. Он отчаянно дёрнулся, вырвался из держащих его пальцев и завалился на пол. Дёсны опять закровили, и густая жидкость почти мгновенно залила весь рот, сначала немец попытался рефлекторно сглотнуть её, но… Глотать было больно, кричать было больно, стонать тоже было больно. Да сколько можно?! Хватит! Хватит! Рейх отчаянно и обессиленно захныкал, кровь просто начала медленно стекать с его губ и капать вниз. — Ну, ладно, ладно, всё, прекращай, — Россия легонько похлопал его по плечу. — Соберись, фриц. Русский подождал ещё несколько секунд, давая ему время, чтобы отдышаться. Затем он не насильно, но настойчиво, обхватил немца руками, довольно мягко потянул его наверх и заставил его сесть обратно. Рейх поднял на него полные боли, чуть влажные глаза. — Хоть кошачьи глазки мне построй, не пробьёшь, — фыркнул Россия. — Давай, Ганс, осколки надо вытащить, иначе потом начнётся воспаление, и тебе будет ещё больнее. Отец, конечно, оценит, но и мне потом работы прибавится, так что давай, соберись. Раскрой пасть. Рейх буквально всхлипнул, он уже почти буквально плакал от бессилия и боли, слезинки наворачивались на его глаза сами собой, без воли хозяина. Но и не признать того, что парень тоже говорил дело, немец тоже просто не мог. Собравшись с духом, он раскрыл дрожащие губы обратно. Россия благодарно кивнул и вернулся к прерванному занятию. — Ещё один, — предупредил он, прежде чем вырвал очередной осколок зуба. Третий измученно застонал.

***

*Веймарская Республика — условное обозначение историками Германии в период с 1919 года по 1933-й. «Условное», потому что с 1871 года до аж целого 1943-го года страна официально называлась «Deutsches Reich», т.е. «Германская Империя» или «Германский Рейх» (немецкое слово «Reich» так же можно перевести, как «государство»). В 43-м году страну официально переименовали в «Великогерманский Рейх», и в 45-м именно он распался на ГДР и ФРГ. После поражения в Первой Мировой, на Германию наложили кучу обязательств, заставили выплачивать огромные репарации, скрутили по рукам и ногам Версальским договором, а также почти под корень уничтожили её промышленность. Другими словами, первый десяток лет существования Веймар были для неё настоящим адом на земле. **Почему «Ганс»? Именно таким именем солдаты советской армии обычно называли всех немцев (точно так же, как и они называли всех наших Иванами). Немецкое имя Фриц стало скорее нарицательным, а вот Ганс обычно использовалось именно как «стандартное имя». Например, сражались-то они с «фрицами», но вот позиция того вредного снайпера — это «Ганс в здании на три часа!». Конечно, тут всё относительно, и наравне с «фрицами» можно встретить и «гансов» в абсолютно таком же значении, однако всё же мне кажется, что из этих двух имён именно «Фриц» чаще невольно воспринимается сразу в роли нарицательного, с маленькой буквы, чем «Ганс». *** Познавательная минутка: в тексте присутствует «очень тонкая» (нет) аллюзия на историю Якова Иосифовича Джугашвили — старшего и родного сына Сталина. Он был командиром одной из артиллерийских батарей, в первый же год войны попал в окружение, а затем и в плен к немцам. Что там произошло на самом деле — достоверно неизвестно, — имя Якова стало инструментом пропаганды в руках немцев, они утверждали, что он сдался в плен абсолютно добровольно, что он против коммунизма и политического движения своего отца, и что сейчас он живёт припеваючи. Однако сохранились сведения, что ни о каком сотрудничестве с Германией Яков и не думал — не шёл на уступки, жил наравне с другими пленными, работал на каторгах. Существует неподтверждённый миф, который возник на основании слов дочери Сталина, Светланы Аллилуевой: немцы предлагали обмен — сын на какого-то командира немецкой армии. Опять же трудно сказать, что там было на самом деле, но есть точный факт: никакого обмена не было. Яков был застрелен в 43-м году: он вдруг резко сорвался с места, побежал к колючей проволоке ограждения, и один из охранников был вынужден открыть огонь на поражение, предотвращая попытку побега из лагеря. Учитывая абсолютную невыполнимость подобного плана, скорее всего с его стороны это было буквально самоубийство.