Противоречивые Чувства

      Рейх растерянно моргнул, пытаясь осознать, что он видит перед собой. И если чисто-визуальная картина перед глазами вполне могла вводить в заблуждение, то вот факт того, что обоняние так же подтверждало информацию, уже по-настоящему удивляло. — Кофе? — уточнил он вслух. По кухне и вправду ходил весьма характерный аромат, которого немец не ощущал так давно, что забыл когда именно в последний раз это было. Изначально он показался далёким призраком прошлого, однако все факторы указывали на реальность этого события. — Наверное, ради приличия мне стоит предложить чашечку, — отозвался Союз. — Однако вынужден предупредить сразу: тебе не понравится. Русский действительно был занят тем, что варил кофе. Прямо варил, прямо в джезве на плите. Точнее говоря, сейчас он уже стоял рядом, опершись об стол, и просто ждал, когда напиток дойдёт до нужной ему кондиции. В целом, это было логично: кофе не рекомендуют перемешивать при варке, он должен самостоятельно отдавать аромат в воду. Однако при этом держать его нужно строго до момента образования характерной пенки на поверхности жидкости, ни в коем случае не допуская перегревания. Если температура поднимется до высокой, вкус напитка станет излишне горьким. А вот у Совка кофе очевидно уже собирался кипеть — слишком сильный был аромат, слишком много пара отрывалось от поверхности жидкости. При этом, кажется, он совершенно не торопился снимать его с плиты. — Ты же всё сожжёшь! — не выдержал немец издёвки над напитком. Не то чтобы Третий искренне любил кофе — скорее, в своё время он оказался вынужден приобщиться к нему благодаря усилиям сына, — но даже немец не мог спокойно наблюдать целенаправленную гибель столь дорогих зёрен. Союз оценивающе прищурился, однако двигаться с места не спешил. Только лишь когда на поверхности жидкости стали лопаться первые пузырьки кипения, он крайне неспешно зашевелился. Погасив огонь, Совок снял медный сосуд с плиты. Он не стал дожидаться ни согласия, ни отказа, а сразу разлил напиток по двум кружкам, одну из которых забрал себе, а вторую молча передвинул через всю столешницу на противоположную от себя сторону. Рейх бросил взгляд сначала на очевидно предложенный ему кофе, потом на русского. Тот невозмутимо выпрямился, отшагнув назад. Союз не стал садиться непосредственно за стол, оставшись стоять. Рейх напряжённо застыл у порога комнаты, не торопясь заходить в комнату полноценно. Изначальная причина его небольшой прогулки была крайне проста — сухость во рту. Ему было жарко спать под нормальным, полноценным одеялом, не снимая одежды, но и осознанно обнажать своё тело тут, в тех условиях, в которых он был заперт, не было никакого желания. Так что очередное пробуждение посреди бесконечных будней началось для него пусть и с терпимого, но достаточно негативного чувства лёгкой жажды, а уже шагая по коридору, он почувствовал этот самый характерный аромат. Russland сегодня опять не приходил, а кабинет старшего русского оказался пустым, следовательно, на кухне орудовал именно хозяин дома. За все дни пребывания тут немец ни разу не замечал, чтобы Союз что-либо готовил. Он ничего не ел, даже просто за компанию с гостями дома, и ничего не пил. Россия частенько приносил ему чай, однако по собственной инициативе старший русский не особо им интересовался. Создавалось впечатление, будто бы пацан целенаправленно поил отца только для того, чтобы Совок в принципе поглощал хоть что-нибудь физическое, помимо бесконечного дыма сигар. Учитывая всё это, Третий не удержал любопытства и приблизился. Он аккуратно проскользнул в комнату, стараясь держаться от своего тюремщика на максимально возможном расстоянии. Пожалуй, со стороны русского было крайне предусмотрительно осознанно обозначить это разграничивающее их препятствие в виде мебели, разделяющее пространство между ними условной стеной. Разумеется, в случае опасности она никак бы не защитила, но само наличие хоть какой-то видимой границы почему-то обнадёживало. Рейх не особо пытался целенаправленно следовать тем «советам», которые ему озвучил РСФСР, чья суть сводилась к «не раздражай Союза лишний раз», но, рассудив о потенциальных рисках, было разумно предположить, что высказаны они не просто так. Осознанно лишний раз выводить того хоть на какие-то эмоции ему не выгодно, тот и так постоянно нависал над ним пассивным дыханием своей невообразимо тяжёлой ауры. Хотя на самом деле, помимо вышеописанной детали, Совок не то чтобы как-то особо беспокоил его. Было бы логично ожидать, что раз уж его притащили сюда, в личную берлогу, то теперь над ним будут издеваться если не каждый день, то как минимум довольно часто. Однако нет — за всё это прошедшее время к нему, по сути, ни разу не приближались. Как выглядело со стороны, русский иногда вовсе забывал про то, что в одном здании с ним находится кто-то ещё, настолько он увяз в бесконечных бумагах. Даже сейчас, когда они оказались в границах одной комнаты одновременно, Совок выглядел больше поглощён какими-то своими мыслями, чем находящимся напротив немцем. У него и взгляд был чуть-чуть расфокусированным, словно бы он пытался прислушаться к чему-то невидимому. Наверное, оценивал обстановку где-то на своей территории; со стороны такое поведение может показаться странным, если не знать, что конкретно страны делают в такие моменты. Обычно в обществе других воплощений такой трюк стараются исполнять как можно незаметнее, чтобы не давать знак потенциальным врагам, что твоё внимание отвлечено на что-то иное, однако русский не пытался этого скрыть. Либо дело было действительно важным, либо он просто не считал это необходимым — всё же Третий ничего не сможет ему сделать, даже если попытается. Усевшись за стол, немец скептически осмотрел предложенный напиток: что-то в нём насторожило его внимание. Казалось бы, всё было как надо, но какая-то деталь выбивалась из общей картины. Запах вроде кофейный, а вот цвет жидкости словно казался каким-то менее насыщенным, чем по идее должен быть. И характерная пенка тоже вроде как имелась, но выглядела какой-то слабой и совсем не пышной. Третий бросил быстрый взгляд в сторону русского: тот залпом отхлебнул огромную порцию кофе одним махом. Невольно промелькнула мысль: «горячий же?». Однако русский проглотил его так легко, словно он то ли не замечал этого, то ли ему просто было всё равно на обжигающую жидкость, близкую к температуре кипения. Собравшись с силами, немец осторожно обхватил тяжёлую кружку обеими руками и поднёс ближе к лицу. Всего один малюсенький глоток, и от неожиданно-резкой горечи, попавшей на язык, Рейх подавился. — Это… это же вообще не кофе! — возмутился он. — Что это?! — Цикорий, — отозвался русский. — Цветок такой. Считается заменителем без кофеина. — Гадость какая, — был вынужден признать Третий, морщась от практически нестерпимой горечи. — Какой смысл в кофе без кофеина?! Союз проигнорировал последний вопрос, лишь молча кивнув на первое утверждение — примерно такой реакции он и ожидал. Всё же изначально напиток не предполагался для угощения. — Мне нужно вернуться в город, — вдруг ровно произнёс он, заставив немца поперхнуться во второй раз. — Останешься один. Что-то в голове Рейха резко переклинило, он замер. Ему ещё ни разу не доводилось оставаться тут в полном одиночестве. Он постоянно находился либо под прямым надзором младшего русского, либо под пассивным давлением старшего. Как минимум кто-то один из них всегда находился рядом, приглядывая за ним. Мимолётная мысль, возникшая в голове подобно яркой вспышке, не погасла сразу, а мёртвой хваткой зацепилась за его сознание. Как бы рациональная часть ни пыталась удержать себя в узде, воображение было гораздо быстрее. Оно мгновенно нарисовало намётки смутного плана будущих действий и против воли разума утвердило принятие решения даже раньше, чем логика успела придумать аргументы против. В такие моменты нельзя медлить или раздумывать — ты либо делаешь, либо навсегда упускаешь свой шанс. Второе было слишком непозволительной роскошью для него, больше такого случая может никогда не быть. — И что? — напряжённо бросил немец, изо всех сил стараясь выглядеть как можно естественней. — Бросишь меня тут без присмотра? — какими бы безрассудными ни были его решения, он просто не мог не разведать обстановку заранее. — А мне есть смысл вызвать тебе сиделку? — Пф, — фыркнул Рейх. — Уж как-нибудь справлюсь, — он едва удержал себя от того, чтобы не выпрямить в рефлекторном напряжении спину, и остался в беззаботно-расслабленной позе, лениво крутя в руках всё ещё практически полную кружку. Русский окинул его холодным, оценивающим взглядом так, словно он мгновенно раскусил задумку немца, хотя тот ещё и сам совершенно не был уверен в своей спонтанной идее. Впрочем, спустя мгновение его напор отступил. — Сын должен освободиться ближе к вечеру, — произнёс он. — Не пропадёшь. СССР одним махом допил остатки своей порции. Он немного небрежно сполоснул пустую посуду под струёй воды и поставил кружку сушиться в шкаф к остальным. Затем вышел из кухни и направился в сторону своего кабинета — собираться к выходу, скорее всего. Как бы сильно телу ни хотелось броситься вперёд прямо сейчас, Рейх силой воли удерживал себя на месте. Нет-нет, рано, нельзя спешить. Сначала нужно убедиться хотя бы в относительной безопасности манёвра. Он всё ещё не мог поверить, что русский умудрился настолько беззаботно предоставить ему такой невероятный шанс. Чтобы потянуть время, Третий предпринял новую попытку продегустировать советский цикорий. На самом деле, если знать, чего ожидать, то напиток был не таким уж и противным; вероятно, он просто получился очень-очень крепким — его бы стоило разбавить минимум в пару раз, если не больше. И разумеется, это всё ещё был совершенно не кофе, а нечто иное, хоть и схожее по консистенции. Закрыв моральный гештальт тем, что он всё же попытался попробовать угощение, как того требуют базовые правила этикета, немец без какой-либо жалости вылил остатки напитка в раковину. Как раз тогда, когда он сам поставил вымытую посуду на место, со стороны коридора послышался характерный шум того, как кто-то одевается, намереваясь выйти на улицу. Когда немец аккуратно приблизился к выходу из дома, Совок уже стоял снаружи. Он курил и словно бы чего-то или кого-то ждал. Ответ «что именно» приехал крайне быстро, когда за забором послышался гул двигателя машины. Рейх немного удивлённо покосился на русского — если ему нужно добраться до города, не проще ли использовать «перемещение»? Это лично для немца Россия был вынужден специально пригнать физический транспорт, чтобы не тащить его через их земли насильно. Хозяину территории, по идее, должно быть гораздо быстрее передвигаться самостоятельно. Впрочем, этот приём даже при наличии хорошей сноровки не всегда удаётся делать просто так и эффективно. Возможно, именно сегодня по какой-то причине Союзу удобнее проехаться на машине, чем тратить силы и выдержку на столь труднозатратный процесс. Русский очевидно заметил напряжённо замершего в дверях немца, однако ничего предпринимать не стал. Он ничего ему не сказал и ничего не сделал, даже не запер единственный выход из здания. Лишь кинул на него быстрый взгляд и спокойно направился к подъехавшей машине. Третий не мог увидеть, кто именно был за рулём, но это точно был не Россия и не какой-то субъект, — их немец должен был бы почувствовать с расстояния. Следовательно, скорее всего, водителем являлся человек, что опять же показалось чем-то удивительным. Когда дверь машины захлопнулась, а двигатель вновь заревел, заводясь, транспорт тронулся в путь. Рейх не сдвинулся с места, пока гул не стих вдали окончательно. Только лишь когда его уши перестали улавливать отдаляющееся эхо, он нарочито медленно спустился по ступенькам крыльца на землю. Затем прогулочно-неспешной походкой вышел в сад за домом. Опёрся плечом о столб беседки, глубоко вдохнув воздух призрачной свободы. Сейчас он всего лишь вышел сюда прогуляться, проветриться. Ничего подозрительного и противозаконного, верно? Обычная прогулка по заднему двору ограждённой территории, без выхода за её пределы, всё в рамках высказанных правил.       Третий из-за всех сил пытался аккуратно прислушаться к уезжающему Союзу, чтобы убедиться в его нарастающем удалении. Получалось довольно хреново: событие казалось совершенно невероятным, а немец не был уверен в точности и правильности своих притупившихся ощущений. Ему до сих пор казалось, будто бы русский всё ещё был где-то тут, рядом, хоть с момента его ухода минуло как минимум с десяток минут. Спустя ещё некоторый промежуток нетерпеливого ожидания, Рейх решил, что прошло достаточно времени. Даже по самым смутным прикидкам внимание Совка должно было смазаться достаточно сильно, чтобы можно было с уверенностью говорить о реальности его ухода. Как минимум далёкий гул двигателя машины стих уже давно, и других посторонних звуков, нарушающих естественный шум природы, в зоне слышимости более не наблюдалось. Вперёд он двинулся всё ещё неспешно, осторожно шагая так, словно бы был готов в любой момент отскочить назад,и сделать вид, будто ничего «такого» даже не собирался делать. Что именно предполагается под этим кодовым «таким», немец старался не думать, словно одно лишь сказанное про себя слово способно выдать его намерения. Впрочем, с каждой секундой напряжение тела росло всё сильнее и сдерживать себя от незамедлительного действия получалось хуже и хуже. Приблизившись вплотную к задней калитке, ведущей на манящую волю, Третий напряжённо застыл. Деревянная дверка по пояс роста так небрежно покачивалась на ветру, дразня своей несерьёзностью, совершенно не представляя из себя какое-либо полноценное препятствие. Она никак не могла бы остановить любого, желающего её преодолеть. Пусть створка и была закрыта на весьма смехотворную задвижку, которая не позволяла дверке пребывать в постоянном распахнутом состоянии, её свободно можно было отпереть с обеих сторон ограждения. Эта калитка словно насмехалась над ним: ну же, это ведь так просто. Просто открой её, просто перемахни через неё, и путь дальше будет раскрыт, как на ладони. Она словно подстрекала к действию своей напущенной беспомощностью перед непосредственной рабочей задачей — охранять периметр от пересечения. Такая кажущая простота невольно вызывала в душе приступ настоящей паники: а что если ему специально позволили допустить в свою голову мысль подобного? Можно ли рассматривать это, как некую проверку? Экзамен на верность? Тест на покорность? Совок просто не мог не понимать, что его действие вызовет как минимум теоретическое размышление на эту тему. При этом он никак не ограничил его передвижения, он даже банально не запер его на ключ. Более того, он никак не отреагировал на тот факт, что немец в принципе вышел следом за ним. Всё это наталкивало на вывод о том, что русский осознанно вложил в его руки такую идею. Оставался лишь вопрос, как, по его мнению, на это должен отреагировать пленник? И вот тут Рейх вновь терялся в своих мыслях. Он опять не мог с уверенностью утверждать хоть какой-нибудь вариант. Намерения Союза являлись для него скрытой в тумане загадкой: он совершенно не представлял, с какой стороны и как лучше к ним подступить. Вероятно, Совку совершенно не выгодно, чтобы его трофей куда-либо делся. И, наверное, он разозлится, если немец напрямую нарушит его правила и совершит столь очевидную глупость. Однако при этом русский, кажется, не особо-то и пытался ему мешать. Он хочет, чтобы немец сам добровольно и чистосердечно отказался от возможности изменить собственное положение? Мотнув головой, Третий попытался отогнать от себя свои же мысли. Чем больше он думает, тем сильнее сомневается. Если он опять закрутит всепоглощающий водоворот смятения, то в итоге рискует в принципе отказаться от задумки, пойдя на поводу страхов и трусости. Такого сценария он точно допустить не мог. Так что, взяв волю в кулак, немец решительно распахнул калитку и перешагнул за её пределы. Первый шаг снаружи был совсем маленьким и осторожным, чтобы, в случае чего, всё ещё оставить себе возможность среагировать. Однако никакой незамедлительной реакции со стороны тюремщиков не последовало, так что следующий ход был более широким. Следующий — ещё больше, следующий — быстрее, и вот он уже стремительно спускается по склону холма, прочь от своей клетки. Рейх сам не заметил, как перешёл на полноценный бег, и вот он уже по-настоящему мчался вперёд, оставляя за спиной тюремные стены. Он… он не пытался сбежать, нет. Возможно, если бы он набрался терпения и задался целенаправленной целью, у него могло бы получиться хоть что-нибудь. Русские сделали для него официальное удостоверение человеческой личности, его можно было бы использовать, чтобы взаимодействовать с инфраструктурой и транспортом. Они оформили ему денежные выплаты, которые можно было бы обналичить и использовать по прямому назначению. Вот только обе эти возможности были лишь призрачной иллюзией. Несмотря на всю кажущуюся со стороны халатность в вопросе удержания пленника, на самом деле ситуация была не столь простой, как о ней можно было подумать. Мало того что поддельный паспорт Россия ему не отдал, он в принципе может постоянно держать его при себе: не украсть, не одолжить. То же самое касалось и денег. Вероятно, он мог бы попытаться сделать свой побег более проработанным и продуманным. Заранее выяснить, где пацан хранит документы, придумать какой-нибудь предлог, чтобы вытащить из него наличку. Более точно выяснить, где конкретно он находится, поискать карты в квартире, проложить маршрут. Составить полноценный план действий, в конце концов. Подгадать какой-нибудь наиболее удачный день, когда задумку можно будет воплотить в жизнь. И всё это только лишь для того, чтобы… что? Куда ему бежать? На свои бывшие земли, туда, где он больше не имеет ни людей, ни власти? Туда, где он подставит под удар своих сыновей? Или, быть может, поискать бывших лояльных ему союзников? Этот вариант был ещё более безнадёжным. На кого ему рассчитывать: на Румынию, об которого он в открытую вытирал ноги, или на Италию, которого собственноручно прогнал прочь? Малышка-Япония, возможно, могла бы стать самым перспективным вариантом: её мать была единственной из тех, с кем Рейх не успел окончательно разругаться в пух и прах до момента своего проигрыша. Впрочем, и с ней под конец у него были совсем натянутые отношения, они совершенно не слышали аргументы и протесты друг друга. Вот только даже в таком варианте, до неё нужно было бы добираться, в буквальном смысле фразы, через целую половину планеты, да ещё и прямо по земле Советов. Это, кстати говоря, так же был огромный вопрос в его потенциальном плане побега. Куда бы он ни пошёл, ему в любом случае придётся преодолевать невероятную по своим размерам территорию. Он находился в самом неудобном для этого расположении, прямо в сердце земель Союза. Путь на восток и юг отпадали автоматически: в роли беглеца, без какой-либо поддержки, ему не пройти через горные хребты. Оставался либо запад, либо север. Польша, очевидно, совершенно не погнушится содрать с него шкуру, стоит ему лишь появиться на его территории. Финляндия, этот хитрый уж, возможно мог бы потенциально рассмотреть вариант его временного прикрытия за достойную плату, вот только немцу нечего предложить ему. Скрыться же непосредственно на самой земле русских не представлялось возможным по умолчанию. У него не было на это ни ресурсов, ни достаточно хорошего знания местности. Будь у него хотя бы сообщники или связь с внешним миром… Информационный вакуум, очевидно поддерживающийся вокруг него осознанно и целенаправленно, так же не способствовал хотя бы потенциальному составлению плана. Russland ни разу не включал при нём радио, не разговаривал с ним на такие темы подробно, не приносил ему свежих газет или журналов, хоть чего-нибудь, что могло бы дать информацию о внешнем мире и текущей обстановке. Впрочем, обольщаться не стоило. Даже будь у него всё это, даже если бы он смог связаться с оставшимися верными ему людьми, даже если он имел ресурсы и инструменты, у него всё равно не было бы самого важного, что требовалось для удачного воплощения столь дерзкого замысла, — времени. Цепной пёс СССР умудрялся выслеживать перемещения его воплощения даже тогда, на войне, на спорной или нейтральной территории. Сейчас же, имея полную власть над землёй, пацан гарантированно разыщет его в максимально короткий промежуток, в какую бы мелкую щель Рейх ни умудрился забиться, пытаясь скрыться. Другими словами, его теоретический побег был обречён на провал даже в самых перспективных условиях и мечтах. Рейх совершенно чётко и осознанно понимал это. Каким бы хаотичным, рискованным и дерзким ни был его характер, рациональная часть сознания всё ещё была с ним, и она с присущей ему твёрдым упрямством стояла на своём. Это было даже не столько невозможно, сколько полностью и беспросветно безнадёжно. Ему некуда идти в самом прямом значении данной фразы из всех возможных. Так что он не пытался сбежать. Ему просто хотелось вырваться из оков, хотя бы ненадолго, хотя бы мысленно. Почувствовать полноценное одиночество, без постоянного надзора сверху, побыть наедине с собой, ощутить призрачное чувство свободы. Оказаться предоставленным самому себе, не будучи вынужденным сидеть запертым на замок в четырёх стенах. В конце концов… чисто-фактически без прямого разрешения Союз запрещал ему покидать границы той комнаты в квартире. Про его дом никакой прямой речи не было. Даже если данная брешь в условиях была оставлена случайно, а не специально, Третий просто не мог не попытаться воспользоваться выпавшей возможностью. Лучше уж рискнуть сейчас, чем сокрушаться о собственной слабости, никчёмности и нерешительности потом.       Так что Рейх мчался вперёд так быстро, как только мог. На выплеске адреналина он не ощущал ни боли в мышцах, ни огня в лёгких от недостатка кислорода. Сейчас он пытался изо всех сил оказаться как можно дальше от сковывающих стен, от столь близкого тяжёлого дыхания присутствия другой страны. Третий не особо разбирал направление, в котором двигался. Однако, полагаясь на тусклый просвет разума, он действительно не стал сворачивать в густой лес, помня намёк от пацана, а бежал прямо по бескрайнему полю куда-то вперёд. Дыхание сбилось крайне быстро, но это не замедлило скорости. Сколько времени он несся в никуда, Рейх не осознавал. Пейзаж перед глазами практически никак не менялся очень долгое время. Когда за спиной окончательно исчезла территория дома и даже полоска деревьев, уходящая в сторону, вокруг него остался лишь бесконечный холмистый луг дикой травы. Он пытался двигаться прямо, но из-за отсутствия полноценных ориентиров в радиусе взгляда его мотало из стороны в сторону. Это стало подобно некой странной одержимой зацикленности — Третий просто отказывался останавливаться, пока не доковыляет хоть до куда-нибудь. В какой-то момент это начало казаться невозможным. Поле никак не заканчивалось, уходя бескрайними просторами по всем направлениям, на сколько хватало зрения. Тут не было ни дорог, ни людских построек, никаких намёков на цивилизацию. Чёрт подери, ну, это же не может действительно длиться бесконечно! Рано или поздно должно измениться хоть что-нибудь! Это ведь практически самый заселённый центр относительно развитой страны, люди просто не могут расползтись тут на столь огромные расстояния! Только лишь когда от недостатка кислорода у него начало темнеть перед глазами, немец наконец-то замедлился. Он всё ещё продолжал шагать вперёд, но двигался скорее из упрямства, чем от физической возможности. По-настоящему остановиться его заставила лишь неожиданно ушедшая из-под ног земля, когда очередной шаг не нашёл твёрдой опоры. Не заметив плывущим, нечётким зрением заросший овраг прямо перед собой, Рейх чуть не свалился в него кубарем, лишь чудом умудрившись вовремя спохватиться и удержать равновесие. Впрочем, подчиняясь инерции, ему пришлось скатиться по неестественно-резкому обрыву на самое дно. Раздражённо рыкнув, Третий вынужденно замер. Он оказался внутри странной колеи, тянувшейся почти ровной полоской в обе стороны от него. Тут было довольно глубоко, он мог вытянуться практически во весь рост, чтобы его макушка лишь начала перекрывать воображаемую границу спуска. Каньон выглядел очень странным. Мало того что сама его форма была какой-то подозрительной, так ещё и расположение прямо посреди поля между бесконечными холмами вызывало вопросы. Обычно естественные углубления и неровности в почве возникают из-за ручьёв или небольших сезонных рек, но поросшее сорняками днище было абсолютно сухим, без песка и иных прямых намёков на протекающую тут большую воду, которая могла бы так сильно изменить ландшафт местности. Откуда тогда тут вообще мог оказаться этот грёбаный овраг?! От злости Рейх с размаху пнул ближайший камень, пытаясь выпустить эмоции наружу. Вместо того чтобы отозваться звонким звуком и отшвырнуться в сторону, поросший слоем мха предмет на земле вдруг отдался глухим полым эхом и лишь частично приподнялся над почвой, но не оторвался от неё, а затем рухнул обратно, в итоге не сдвинувшись с места. Его взгляд упал вниз, а внимание невольно сфокусировалось на странном объекте. То, что на самом деле это вовсе не камень, было очевидно, однако сразу распознать странную находку не представлялось возможным. Пришлось наклониться ближе, опустившись рядом одним коленом, и потянуться к ней рукой. Аккуратно подцепив край пальцами, немец попытался перевернуть предмет. Давным-давно приросший к поверхности почвы слоем мха и припорошенный сверху землёй, объект поддался не сразу. Он оказался достаточно тяжёлым, чтобы немцу пришлось приложить определённое усилие и сдвинуть его. Изнутри предмет действительно оказался полым: это был изогнутый шлемообразный предмет грязно-зелёного маскировочного цвета, благодаря которому он так хорошо и сливался с местностью.

Каска.

Это была стандартная пехотная каска военного образца. Рейх сдавленно охнул, отшатнувшись. Прочь из оврага он вылетел со скоростью пули, судорожно пятясь каракатицей всеми четырьмя конечностями. Его глаза принялись вновь метаться по окрестностям, только на этот раз мгновенно вспоминая давно забытые за ненадобностью навыки. Вон там небольшой холм — это ведь отличная потенциальная огневая позиция. Чуть дальше была ещё одна похожая возвышенность, а между ними… Мысленная визуализация тут же воссоздала давно произошедшую здесь картину боевых действий, быстро прочертило возможные линии обороны. Это ведь вовсе никакие не «овраги». Это давным-давно заросшие травой окопы. Всё поле меж двух холмов было вдоль и поперёк изрыто ими. Воспоминания о той зиме нахлынули на него слишком резко и неожиданно. Бесконечный запах гари, бензина и смерти вдарил в нос, а мышцы свело судорогой. Третий нервно попятился куда-то назад, с каждой секундой его трясло всё больше. Запоздалое понимание вдарило в голову: дом Совка. Он тоже находился на крайне удобно расположенной позиции, с него открывался идеальный обзор, да ещё и полоса деревьев рядом — было и куда отступить, и где устроить засаду. Когда шла война, его стопроцентно использовали в качестве оборонительной точки. Скорее всего, он несколько раз переходил из рук в руки, как часто происходило с одинокими, но удобно расположенными укреплениями, а когда одна из сторон в очередной раз была вынуждена отступить, именно тогда его и сожгли, чтобы не оставить противнику. Возможно, это даже сделали сами русские, когда отходили к Москве. Или всё же немцы, когда отступали от Москвы. Другими словами, тогда, в 41-м году война шла не просто где-то там, недалеко, это было не абстрактное «рядом», она была тут, прямо здесь. Всего чёртову дюжину лет назад именно в этом месте свистели пули и звучали взрывы. Как он в принципе мог тогда проиграть? На его стороне было всё что только возможно: сила, количество и качество вооружения, скорость и неожиданность удара. Очень простая истина вертелась на самом кончике языка, но Третий просто не мог признать, что Союз смог переиграть его в чисто-тактическом подходе. Самая главная слабость русских государств издавна являлась прямым следствием их главной силы — размеров. Они были невероятно огромны. У них было больше ресурсов и территорий — да. Однако одновременно с этим они были жутко неповоротливы. Только лишь для того, чтобы развернуть свою армию, полноценно обернуться на своего врага, им требовались недели и месяцы изначально слаженной и организованной работы. Учитывая, что на деле ничего никогда не бывает «слаженно» и «организованно», этот процесс мог длиться ещё дольше. В теории. Потому что на практике ещё старик-Германия обжёгся на том, что не учёл возможность русских настолько ловко управляться с собственными размерами. И ведь Рейх прекрасно это знал, он читал заметки Империи, у него была эта информация на руках. Предыдущее воплощение германской нации ещё тогда, во время Великой Войны, отмечало и столь невероятную для таких массивных стран скорость перемещения, и их безрассудную упёртость. Третий легко признавал, что Союз был сильнее его в чисто-физическом противостоянии. Это было очевидно, спорить с таким фактом бессмысленно. Однако в рамках логического и тактического противостояния немец всё же сохранял за собой определённое преимущество. Как минимум в вопросах политики Третий явно был гораздо гибче и ловчее, чем массивный Совок. Даже в условных шахматах русский чаще всего был в состоянии свести счёт к ничей, но не выйти вперёд. Это находило отражение и во внешних вопросах, и во внутренних. Немец лучше маневрировал экономикой, лучше координировал производства, превосходно управлял собственными людьми, гораздо эффективнее использовал пропаганду. И в тот момент, когда Рейх, в довесок к своим врождённым преимуществам, получил перевес или, как минимум, потенциально равное положение ещё и в грубой физической силе, он совершенно точно был уверен в своей безоговорочной победе. Он проиграл ему в тактике. Именно в том, в чём, как сам считал, был лучше. Союз целенаправленно склонил его растянуть войска на непривычно гигантской территории. Заставил распределить армию по всей линии фронта, не давая сконцентрировать их в одном пробивном кулаке. Вынудил постоянно отвлекаться на партизанство в собственном тыле, умудрялся поставлять им ресурсы через всю линию фронта, и в целом не давал ему загибаться. Выпустил с цепи свою ручную псину, которая с больным фанатизмом грызлась за каждый метр земли.       Окончательно потеряв контроль, Рейх метнулся куда-то в сторону, в попытке сбежать от собственных разрывающих разум мыслей. Он стремился отойти как можно дальше от злополучного оврага, но, метаясь из стороны в сторону, совершенно не заметил других препятствий под ногами. Запнувшись в очередной раз, он уже не успел вовремя среагировать и не смог устоять, с огромной скоростью полетев вниз. Психология являлась весьма занимательной вещью, которая работала по совершенно непредсказуемым законам и странным логическим закономерностям. Практически каждый раз, особенно в последнее время, когда он вдруг начинал падать, его всегда, постоянно, неизменно подхватывали. Это могла быть и мягкая, но надёжная поддержка младшего из русских, и твёрдая, крепкая хватка старшего. В обоих случаях они просто не позволяли ему рухнуть окончательно, порой осторожно, порой насильно поддерживали его в равновесии и возвращали в относительно-стабильное положение. Данный факт настолько укоренился в подсознании, медленно просочившись стеблями через трещины выдержки и пророс где-то внутри, что немец невольно начал так или иначе рассчитывать на это действие. Он прекрасно знал, что, если у него не хватит собственных сил для удержания тяжёлого тела, его всегда успеют вовремя подстраховать. Оттого резкий удар с размаху об землю показался ещё более болезненным, чем он, по идее, должен был быть. Выставленные перед собой руки приняли на себя основной удар. Стрельнувшая вспышка боли вырвала короткий вскрик. Третий попытался перевернуться на спину, ухватившись за пострадавшую конечность. Острые стебли травы содрали кожу с его ладони, оставив небольшой, но заметный порез, выступили алые капли. Резкая нагрузка отдалась эхом по всем старым трещинам от переломов. Спустя пару мгновений первая вспышка затухла, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Даже все спутанные мысли из головы выбило, когда физический дискомфорт пересилил ментальный. Он обессиленно обмяк и прикрыл лицо менее пострадавшей конечностью. В итоге падение получилось не столько по-настоящему болезненным, сколько до жути нелепым и обидным. Прямо до скованного комка в горле, до влажного щипания в глазах. Ох, разумеется, это же именно то, чего ты хотел! Хотел сбежать — вот и получай все последствия. Russland не поднимет тебя, так предусмотрительно и заботливо подставив плечо, позволяя на него опереться. Совок не станет церемониться с тобой, стойко и терпеливо выдерживая все твои выходки и всплески эмоций. В полной мере получил то самое ощущение безнадёжной свободы, оставшись при этом в ещё более шатком положении, чем был, только лишь добавив в список многочисленных проблем полное отсутствие чужой помощи. «Ладно, ладно, хорошо!» — мысленно взвыл немец — запоздалое осознание собственного проигрыша и так слишком долго не могло осесть в его голове, как бы настойчиво окружающий мир ни пытался вбить в него эту простую истину. «Чтоб тебя, Совок!». Ничего не произошло. Молния с небес не ударила, резкий порыв ветра не просвистел над головой, а давление чужого веса присутствия рядом другого воплощения страны не пригвоздила к месту. Он всё ещё был тут в полном одиночестве, наедине с собственными кошмарами в голове. Никому ненужное, кроме него самого, понимание ничего глобального в мире не изменило, лишь незаметно узаконилось внутри его головы, заняв давно полагающееся ему место.       Постепенно вспышка адреналина окончательно сходила на нет. Вместе с её уходом на своё законное место возвращались все заглушенные сигналы физического тела. Рейх, наконец-то, заметил и боль в мышцах, и огонь в лёгких. Он рефлекторно сделал огромный, надрывный глоток воздуха, пытаясь нормализовать подачу кислорода, однако вместе с ним заглотил и окружающий холод. Вспотевшее от интенсивной нагрузки тело стало слишком резко охлаждаться, его пробила крупная дрожь. Немец кое-как приподнялся на трясущихся руках, сев на землю. Он огляделся вокруг, пытаясь вытащить из вороха мусора в голове хоть какие-нибудь более-менее цельные и полезные на данный момент мысли. Чёрт подери, где он вообще? Третий заметно пошатнулся, когда попытался встать, весьма смутно понимая с какой именно стороны пришёл сюда. Пока он метался в приступе, трава вокруг него успела смяться до состояния небольшой поляны, по ней оказалось невозможно определить направление движения. Он быстро отыскал край того оврага, в который имел неосторожность свалиться, но, обернувшись в противоположную от него сторону, не смог отыскать нечетким зрением характерной тропинки стоптанных зарослей, которые в теории должны были остаться там, где он прошёл. Его глаза невольно расширились от ещё одного постепенного, запоздалого осознания. Паника — это нечто совершенно нерациональное. Её невозможно контролировать, она отступает так же быстро, как и приходит, накатывая на тебя всепоглощающей волной, но неизбежно отступая обратно в море. Ужас по сравнению с ней был гораздо более осознанной эмоцией. Потому что, в отличие от паники, он являлся прямым следствием непосредственной угрозы, которая уже висит над тобой прямо сейчас. Всего несколько минут назад Рейх был совершенно точно уверен в том, что ему не удастся сбежать именно по той причине, что при необходимости русские безусловно смогут его разыскать. А что, если нет? У них ведь огромная территория, невероятно огромная. Среднестатистической стране может быть невероятно трудно всего лишь осознать такой масштаб. Нежилые и неразвитые уголки земли, дикие территории без влияния людей гораздо хуже поддаются прямому контролю. По таким даже «перемещаться» практически нереально, даже для страны-хозяина. «Стоп, стоп, стоп, стоп, возьми себя в руки, Третий!» — мысленно одёрнул немец сам себя. Ему пришлось опуститься коленями обратно на землю, ещё сильнее запачкав в пыли и без того помятую одежду. Несколько минут тяжёлого дыхания в попытках успокоиться принесли свои плоды. Стоило только осознанно подумать о том, что ему стоит сбавить обороты, как практически тут же его скачущие в панике туда-сюда мысли присмирели. Это было в какой-то степени любопытно. У него совершенно не было резервных ресурсов, чтобы строить некое «препятствие» для эмоций в голове, они вырывались из него буйным бесконтрольным потоком. Следовательно, и внешние проявления этих самых эмоций так же проецировались на его поведение и действия в прямом и хаотичном воплощении. Однако как только ему удалось выплеснуть образовавшийся шторм наружу, так неистовство улеглось за считанные секунды, вернув относительную ясность ума. Немец поднял голову, вновь пытаясь сориентироваться. Его взгляд упал на небо и на постепенно клонящееся к своему заходу солнце. Оно всё ещё было относительно высоко и светило ярко, но первые намёки на вечерние сумерки уже постепенно появлялись. Когда наступит ночь, на землю опустится темнота: тогда не только найти путь станет практически невозможно, так ещё и вместе с ней придёт уже настоящий холод, а не его фантомные страхи. Ему совершенно точно стоит успеть добраться до относительно безопасных границ раньше того момента, когда солнце зайдёт окончательно. Рейх чётко помнил, что с крыльца дома открывался вид строго на запад, прямо на закат. Следовательно, пришёл сюда он с противоположной, с восточной стороны. Развернув корпус тела примерно в том направлении и учтя расположение оврага, преградившего его путь, ему действительно вскоре удалось обнаружить почти незаметную дорожку из пригнутой травы.       Путь назад показался ему грёбаной вечностью. Пытаясь сбежать как можно дальше от места своего заключения, Третий совершенно не заметил, как же много пространства преодолел на самом деле. Пока он мчался вперёд, заряженный мощнейшей дозой адреналина, ощущение времени полностью стёрлось для него. Сейчас же каждый шаг давался с ощутимым трудом. Он и так сбил себе всё возможное дыхание, так ещё и излишне сильно перенапряг все остатки скудных мышц, которые заметно ныли даже от простой ходьбы, что уж говорить о беге. Поэтому очередной новый метр преодолевался невыносимо медленно, а солнце за спиной неумолимо продолжало снижаться, безжалостно подгоняя таймер кнутом. Рейх нервно щурился, пытаясь рассмотреть смутную и размытую дорожку перед собой. Она и без того была довольно малозаметной, так ещё и петляла странными заворотами. То ли от того, что у него просто всё плыло перед глазами, то ли от того, что его путь и вправду был настолько неровный и петлистый. Кажется, пару раз его заметно заносило немного в сторону. Осознавал это немец только лишь тогда, когда вместо слегка притоптанной травы он заходил в совсем уж нетронутые заросли. Продолжать удерживать равновесие на трясущихся от усталости ногах было безумно тяжело. Воздуха не хватало катастрофически. Его тело то и дело сотрясалось в надрывном кашле, сдерживать который осознанно не получалось, лёгкие отчаянно пытались компенсировать трату кислорода всеми возможными способами. Он медленно ковылял так долго, как мог, пока в какой-то момент резкий порыв ветра прямо в лицо опасливо не пошатнул его. Немец невольно застыл в неустойчивой позе, с уже сдвинутой вперёд ступнёй, осознавая, что у него банально нет сил, чтобы противиться воздушной преграде. Scheiße, он не справится сам, да? Прикрыв уставшие глаза, Рейх медленно осел. Его истощённый и измученный собственным хозяином организм колебался на самом краю бездны надрыва. Без прямой посторонней поддержки рядом, которая насильно удерживала его в более-менее стабильном состоянии, его скудные силы улетучивались мгновенно. Ветер заставил содрогнуться и без того трясущееся от холода тело, но, пригнувшись к самой траве, немцу удалось частично спрятаться от порыва. Как бы сильно он ни издевался над собой, каким бы упрямым ни был его характер, он просто не способен сделать абсолютно всё сам и в одиночку. «В одиночку?» — мелькнула мысль в голове. Если подумать чисто теоретически, если на мгновение допустить в голову очевидное признание собственной неполноценности, то… он ведь может позвать на помощь? Он уже так делал, когда в бреду метался в кошмарах. Даже не учитывая различные моральные причины, Россия обязан следить за его состоянием по приказу отца, он должен отозваться на прямой зов. У немца не было ни единой причины подозревать, что его действительно могут бросить тут на полный произвол судьбы, даже если он сам виноват в таком положении, оказавшись в ней по собственной инициативе. Разумеется, подобное решение было бы вопиющем проявлением слабости, но это всё ещё был вариант решения проблемы, в котором он как минимум не рисковал замёрзнуть насмерть ночью. Сам по себе факт того, что ситуация не полностью безнадёжная и у него всё ещё имеются разные пути движения, пусть и оба плохие, почему-то успокоил его. Вынужденная пауза помогла частично перевести дух. Третий задумчиво прислушался к собственным ощущениям. Пожалуй, он способен протянуть ещё чуть-чуть. Возможно, если не торопиться и давать себе время немного отдохнуть, он сможет пройти дальше и быстрее, чем бездумно гоня себя без остановки. Прикинув, сколько он ещё выдержит, Рейх решил прибегнуть к запасному варианту только лишь уж в совсем крайнем случае. Само по себе наличие этого варианта уже давало каплю уверенности. Дождавшись, когда порыв ветра стихнет, немец осторожно продолжил своё движение. Однако, даже при наличии данной самому себе чёткой установки, дальнейший путь всё равно казался почти невыносимым. Он так медленно ковылял вперёд, с огромным трудом передвигая ноги. От незнания, сколько ещё ему необходимо идти, бескрайние просторы вокруг действительно начинали давить на нервы. Только лишь когда немцу стало казаться, что он и вправду либо просто не сможет дойти, либо и вовсе окончательно заблудится, несмотря на относительно верное направление движения, на горизонте показалось смутно-знакомое возвышение. Издалека, да ещё и находясь ниже холма, было невозможно разглядеть ни стоящий на вершине дом, ни других построек вокруг него, ни окружающего их забора. Однако чёткая полоса затемнения там, где начинали расти деревья, вселила в душу определённый энтузиазм. Забраться вверх по склону было самым трудным его испытанием за этот день. Несмотря на то, что угол наклона тут был относительно небольшой, идти вверх было в разы труднее, чем по прямой линии. До заветной прикрытой калитки Рейх практически дополз, из последних остатков сил заставляя себя оставаться в вертикальном положении и продолжать перебирать конечности. Стоило только доковылять до деревянной дверки и поднять глаза, как на немца свалилось самое настоящее, искреннее и непритворное чувство небывалого облегчения: Russland. Парень сидел в прямой зоне видимости, на скамейке ровно под окнами кабинета Союза. Он расслабленно откинулся спиной на стену здания, с подожжённой сигаретой в руке. В тот момент, когда немец его увидел, русский как раз затянулся и выдохнул огромное облако дыма в небо, прикрыв глаза. Рейх собирался дойти до него, но стоило ему только ухватиться за ворота калитки и получить дополнительную точку опоры в поддержку болящим ногам, как его заметно повело в сторону. Вместо того чтобы зайти на территорию дома, немец обессиленно завалился на ограду. То ли услышав шум, то ли просто почувствовав его присутствие рядом, Россия слабо встрепенулся, растерянно моргнув глазами, отгоняя от себя сонную дымку. — Ганс! — возмущено воскликнул парень, заметив его. — Ну, и куда ты свалил?! Я хотел запрячь тебя почистить яблоки, а ты взял, и… фриц? — русский оборвался прямо посреди фразы, заметив, что Третий выглядел как-то хуже, чем обычно. Всего пара секунд стремительного движения, и знакомые тонкие пальцы крепко обхватили его запястье и плечо, не давая ему окончательно рухнуть на землю. — Ты чего? — в чужом голосе мелькнула нотка обеспокоенности. — Словно призраков увидал. Фраза, явно брошенная без прямого подтекста, основывающаяся исключительно на мертвецки-бледном лице немца, оказалась на удивление точным попаданием. — Т-там… там… окопы, — с трудом вытолкнул из себя Рейх сквозь отдышку и трясущиеся губы. — Окопы? — парень недоумённо повернул голову в ту сторону, откуда Третий пришёл. — Ого, — удивился он. — Далековато тебя занесло. Русский попытался довести Третьего до скамейки, но, осознав, что тот попросту не дойдёт до туда, практически волоком дотащил его до более близкой беседки и усадил на её ступеньки. Рейха трясло, словно при лихорадке. У него ходили ходуном плечи, дрожали колени, он неосознанно заламывал руки, в попытке обхватить самого себя в кольцо рук, словно бы мёрз. Очевидно, что в его случае это был крайне плохой признак сильнейшего стресса и его требовалось как можно скорее привести в чувство. Изначально парень намеревался быстренько сбегать до дома, чтобы вынести оттуда что-нибудь тёплое и мягкое, во что можно будет закутать подопечного, но стоило лишь немного отклониться, как Третий вцепился в него пальцами так отчаянно, словно утопающий за спасательный круг. Сообразив, что времени на нормальные действия у него нет и что-то предпринять необходимо прямо сейчас, Россия поспешно стянул с себя свою куртку. Он накинул её на чужие плечи и даже натянул капюшон с меховым оборотом на голову немца. Тот напряжённо замер, словно соображая случившееся. Однако в итоге не стал сопротивляться и дрожащими пальцами отпустил парня, нервно вцепившись в ткань одолженной одежды. — «Холод могилы»? — осторожно уточнил РСФСР, пытаясь отвлечь Рейха разговором, опустившись рядом с ним на колени. — Вообще, мы старались убрать его с ближайших округов, но вполне могли что-то недоглядеть. Провести раскопки абсолютно везде было несколько проблематично. Даже многие относительно крупные поля тогдашних сражений остались с тех пор почти нетронутыми, некоторые из них до сих не успели полностью разминировать от бесконечных мин и неразорвавшихся зарядов, что уж говорить о бесчисленном множестве мелких. И если своих-то мёртвых Россия ещё мог почувствовать с расстояния, вычислив таким образом наиболее мешающие в повседневной жизни места, то вот погибших тогда немцев и их союзников они вполне могли пропустить. — Н-нет, — заторможено мотнул головой Третий. — Не он, просто… — понимание того, что он хоть и ощущал тогда нервный тремор, но тот холод совершенно не был характерным «могильным», пробирающим до самых костей, окончательно выбило его из сформировавшегося хрупкого равновесия. Рейх совершенно чётко помнил, что в самый первый его день нахождения на земле русских он этот самый «холод» точно заметил и обратил на него внимание. Правда в какой именно момент тот окончательно перестал как-либо ему мешать, он сказать уже не мог. Из этого напрашивался очень простой вывод: либо тогда он ещё был более стабилен, как воплощение страны, а затем просто перестал ощущать эту деталь, во что сам немец слабо верил. Либо ещё с тех пор Совок целенаправленно позаботился о том, чтобы вычистить землю от следов войны хотя бы в минимальном радиусе от места содержания своего пленника. Мягкое прикосновение к плечу заставило немца слабо вздрогнуть. — Пойдём домой, — осторожно позвал его Россия. — Тебе надо привести себя в порядок. Продолжая пребывать в прострации, Третий ничего не ответил, но всё же позволил поднять себя и аккуратно потащить в нужную сторону. Несмотря на всю усталость, стоило только чужим рукам дать ему дополнительную опору, как идти резко стало гораздо легче. Чёртова «поддержка», она ведь реально работает. Именно так субъекты и начинают быть от неё зависимы, да? Зная, каково это — не быть совершенно одним в этом адском мире, — потом невероятно трудно осознанно разрывать эту связь. Самым ироничным, от чего невольно хотелось смеяться в голос, было то, что немец просто не мог назвать это чем-то плохим. «Чтобы хоть кому-то было не наплевать на тебя», — раньше ему о таком даже мечтать было бессмысленно.       Парень помог ему дойти по коридору до ванной комнаты. Только лишь убедившись, что немец способен удержать равновесие, он отпустил его. Рейх запоздало вернул одолженную куртку — свою роль она выполнила. — Я принесу тебе что-нибудь переодеться. Третий окинул собственную одежду взглядом — о, ему действительно стоило сделать это. Ткань была смята и потёрта, она пропиталась потом и мерзко прилипла к коже. Некогда белая рубашка покрылась грязными пятнами от земли и травы, в которой он успел поваляться. Отражение в зеркале лишь подтвердило увиденное. Его голова напоминала скорее птичье гнездо, чем причёску. Пытаясь исправить всё это безобразие, Третий крайне дотошно промыл волосы под струями горячего душа. Тёплая вода, наконец-то, согрела тело, спасая его от нервной дрожи. Щипучее хозяйственное мыло попало в ранку на ладони, но зато без следа выгнало любые намёки на грязь и землю, забившееся под ногти. Вместо старого комплекта одежды Россия предусмотрительно принёс ему свежий. Тот самый, который они купили на базаре. Он был точно таким же по крою и фасону, только более новым и ещё не ношенным. Немец тщательно расчесал гребнем и пригладил только что высушенные полотенцем волосы. Аккуратно закрепил то и дело падающие на глаза пряди заколками-невидимками. Они действительно оказались практически незаметными, настолько хорошо подходя под его цвет, что сливались с причёской чуть ли не полностью. Закончив переодеваться, Рейх напоследок ещё раз окинул собственное отражение в зеркале. Из стекла на него смотрел он сам. Худой, осунувшийся, бледный и крайне уставший. Но всё ещё сохранивший острый взгляд и некое эфемерное чувство собственного достоинства. Возможно, дело было в осанке, которую не искажали даже расслабленно-опущенные плечи, возможно, в чём-то другом настолько же мелком, но важным для общей картины. Выйдя из ванной, немец огляделся. Пока он приводил себя в порядок, на улице уже успело стемнеть и коридор погрузился во мрак — он умудрился вернуться как раз вовремя, чтобы не идти по полю ночью. Интуитивно направившись в сторону кухни, Третий действительно обнаружил младшего русского именно здесь, копошащегося в районе плиты. По всей комнате витал сильный аромат какой-то выпечки, правда на этот раз он был вполне приятным, а не как в тот раз с калиной. — Снова пирог? — спросил Рейх, проходя в комнату. — Да, но на этот раз яблочный, так что он честно будет нормальным! — поспешил заверить Россия. — Его даже батя уважает! «Уважает» — вновь это слово. Совок больше не способен что-либо «любить» полноценно, самая сильная его положительная эмоция, которую он всё ещё способен из себя выдавить — это уважение. Третий нервно скосил глаза куда-то в сторону. Тогда, давным-давно, ещё до войны, Союз смотрел на него именно с уважением во взгляде. Немец быстро окинул взглядом обстановку. По всей поверхности стола была разложена различная посуда, в отдельном месте возвышалась огромная гора очищенных кожурок и вырезанных сердцевин с косточками… парень явно потратил на это много времени, несколько часов, не меньше. — Ты знал? — вдруг спросил Рейх. — Что я… сбежал. Россия удивлённо обернулся на него. — Ну, да, не заметить сложно, — улыбнулся он так, словно пытался свести ситуацию в глупую шутку и осторожно замять тему. — И ничего не сделал, — немец проигнорировал эту попытку, продолжая давить на продолжение разговора. — Ох, фриц… Тебе честно? — в итоге поддался парень. — Думаю, если бы ты реально пытался сбежать, ты бы сделал что-нибудь поумнее и посложнее. Мы бы в любом случае тебя разыскали, но… что плохого в том, чтобы чуть-чуть погулять на улице, м? — улыбнулся он, хитро подмигнув. — Если бы ты пошёл к людям или не вернулся до темноты сам, я бы притащил тебя обратно насильно. Третий удовлетворённо кивнул — слова русского полностью повторили его собственные мысли. Ему действительно просто позволили немного прогуляться, и они действительно нашли бы его в случае необходимости. Почему-то это вызвало скорее облегчение, чем тревогу, — ему бы не дали замёрзнуть ночью. Но при этом позволили проявить некую самостоятельность, не запирая в глухих и тесных рамках окончательно. По крайней мере, до тех пор, пока он не нарушает приказы Совка напрямую и не делает откровенных глупостей. — Куда тебе столько яблок? — в итоге спросил Рейх, уходя в более повседневное русло. В тот раз они набрали огромную корзину — скорее всего, всё её содержимое до последнего плода было почищено и разрезано на мелкие дольки, часть из которых всё ещё лежала на столе в разложенном виде на слое пергамента. — Из них можно сделать чипсы! — тут же жизнерадостно отозвался Россия, очевидно поддерживая инициативу. — «Чипсы»? — удивился немец. — Ты хочешь обжарить их в масле? Парень звонко рассмеялся. — Нет, просто засушить на солнце. Но получится вкусно, отвечаю! Третий задумался, пытаясь представить какой же у них будет вкус — ему как-то не приходилось есть засушенные яблоки. Однако описание и сравнение с чипсами внушали определённую степень доверия. Пожалуй, ему бы хотелось это попробовать. — Не против, если я заварю бергамот? — спросил РСФСР, возвращаясь к своему прерванному занятию — копошению среди верхних полок с банками. — Помню, он тебе не нравится, но хоть ради разнообразия. — Как хочешь, — снисходительно отозвался Третий. — Всё лучше, чем кофе. — Хах, — улыбнулся парень, сообразив случившееся. — Да, он специально его таким крепким делает. Я тоже не могу его пить. — Специально? Зачем? — Чтобы вкус сильнее был, — пожал плечами русский. — Ну, он ведь… — парень как-то странно замялся. — Он ведь почти ничего не чувствует. Только лишь что-то очень сильное или яркое. Вдруг откуда-то из коридора раздался хлопок входной двери — Союз оказался лёгок на помине. Россия мгновенно встрепенулся. — О, как вовремя. Для СССР парень вновь заварил отдельную кружку. Он вытащил несколько разных банок, тщательно отмеряя порции заварки из каждой из них. Рейх, наблюдая за ним, попытался вычислить последовательность, но действия выглядели слишком хаотично. — В чём смысл? — не удержался немец. — Какой-то особый отвар? — Не совсем, — улыбнулся парень. — Тут просто разные травы. Иван-чай и чабрец рекомендуют заядлым курильщикам, они уменьшают кашель и выводят токсины, ромашка успокаивает и улучшает настроение, шиповник понижает давление, душица помогает при нервах, а ещё её вкус просто когда-то нравился бате, мята восстанавливает сердечно-сосудистую систему… Третий запутался ещё в самом начале. — … я стараюсь подбирать то, чего ему не хватает в данный момент, так сказать «под настроение». На самом деле, это проще, чем кажется на первый взгляд — он спокойно относится к такому способу искусственной коррекции настроения. Можно сказать, это некий компромисс, на котором мы сошлись. Россия залил кипятком все заварки, и для себя с немцем, и для отца, а затем принялся поспешно нарезать свежевыпеченный пирог на отдельные кусочки и раскладывать их по тарелкам. Он успел закончить все приготовления как раз к тому моменту, когда в дверях кухни нарисовалась массивная фигура. — Будешь с нами, пап? — парень рухнул на один из стульев, приглашающе махнув в сторону стола. — Нет, — весьма сухо отозвался СССР. Его ответ явно расстроил РСФСР, но не успел он понуро сникнуть, как на его макушку опустилась огромная ладонь и слегка взъерошила ему волосы. — Возьму с собой, благодарю, — закончил Союз свою фразу. Это было так… забавно. Вот вроде бы и голос у Совка всё тот же холодный и невозмутимый и на лице нет вообще никаких эмоций, но именно сейчас он каким-то магическим образом выглядел на удивление добродушно. Парень мгновенно расплылся в немного глупой, но абсолютно счастливой улыбке и даже поддался навстречу неожиданной ласке. На какой-то момент с него сошла «маска флага», и кроваво-красные пальцы Союза зарылись в седые пряди. А затем Совок отстранился. Он забрал со стола свою порцию, а затем вышел с комнаты, вероятно направившись в кабинет. Как только ладонь отца исчезла, Россия тут же вернул самообладание, а с ним и свою «маску» — седые волосы вновь скрылись. Всё произошло настолько быстро и мимолётно, что Рейх подумал, будто ему это всё ему просто показалось. Но нет, это действительно произошло. Неожиданно для самого себя немец смутился — сцена совершенно точно не предназначалась для чужих глаз, это было личное. Семейное. Парень всё ещё расплывался в счастливой улыбке, вертя в руках кружку. Видимо, ему действительно не особо часто удаётся застать родителя в столь хорошем расположении духа. Вздохнув, Россия потянулся к карманам куртки и вытащил оттуда наручные часы. Его взгляд упал на циферблат. — Ох, ёжкин кот! — вдруг выругался он. — Уже так поздно! РСФСР тут же вскочил на ноги, одним большим махом затолкнул в себя остатки своей порции и принялся судорожно убирать со стола. Немец удивлённо приподнял брови — ночь же на дворе, какие у него ещё могут быть дела в такое время? Даже воплощения стран обычно предпочитают отдыхать именно в ночное время, как и люди, или в крайнем случае занимаются бумажной работой на дому. — Да беги ты уже, — фыркнул Рейх, наблюдая за метаниями русского. — Я сам приберусь. Россия замер, уставившись на него. Трудно сказать, между какими именно чувствами он боролся внутри себя, но, в конце концов, парень согласно кивнул. — Спа…кхм, — оборвался он. — Благодарю! Сказав это, он слегка, словно бы в шутку, поклонился в знак признательности, а затем второпях умчался прочь. Третий проводил его чуть удивлённым взглядом — что такого в слове «спасибо»? Учитывая то, что в обычной обстановке пацан спокойно употреблял его, было логично предположить, что оно по какой-то причине не нравилось Совку, раз именно в этом доме Россия его старательно избегал. Рейх неспешно доел собственный кусок. Выпечка оказалась невероятно восхитительной на вкус. Немец не представлял, как именно парень умудрился добиться такого эффекта, но залитые белковым кремом яблоки практически таяли во рту. Уборка не заняла много времени: он завернул остатки пирога в полотенце, чтобы тот не засох, и убрал его со стола — вряд ли он проживёт долго, испортиться не успеет. Выбросил все оставшиеся очистки яблок, более ровно разложил разрезанные дольки. Потом оставалось лишь вымыть тарелки и кружки. Когда он заканчивал споласкивать последнюю посуду, на кухню вдруг вернулся Совок. Третий обернулся на звук и мгновенно стушевался, когда его окинули холодным взглядом. — R-ruslland куда-то убежал… — немного сбивчиво забормотал немец, зачем-то принявшись оправдывать свои текущие действия. — Ясно, — спокойно отозвался Союз. Когда русский явно целенаправленно шагнул в его сторону, Рейх рефлекторно отшатнулся в сторону и тут же врезался боком в ближайший шкаф. Сдавленно охнув, он напряжённо замер, ожидая реакции Совка. Тот чуть-чуть приподнял одну бровь, словно бы в удивлении, а затем просто поставил рядом с раковиной ещё одну пустую кружку — свою, которую он уносил с собой. — Чёрт, — невольно выдохнул Рейх. Он тут же вернулся на своё место и продолжил нехитрое занятие, стараясь больше вообще не поднимать глаза на русского. Третий и сам не мог сказать, что именно его так напугало — Совок ведь был полностью адекватным не только сегодня, но и вообще всё то время, которое немец провёл в его доме: по логике вещей бояться было абсолютно нечего. Однако, даже понимая это, Рейх всё равно не смог избавиться от нервного тремора рук, когда СССР какого-то чёрта не ушёл обратно к себе, а замер тяжёлой тенью где-то позади него. Немец не выдержал давления и даже на мгновение обернулся посмотреть, что тот делает, но Совок просто стоял рядом со столом спиной к нему и, кажется, наливал себе в стакан воду из графина. Третий мгновенно вернулся к своему занятию, но избавиться от навязчивого впечатления, что его спину сверлят холодным взглядом, просто не мог. Когда последняя кружка была вымыта и поставлена сушиться к остальным, а Рейх уже потянулся выключить воду, ему на бёдра вдруг легли огромные ладони. От неожиданности Третий буквально подпрыгнул, но отшатнуться в сторону и опять во что-нибудь врезаться ему не дали. СССР слегка прижался к нему со спины. «Он спокоен, сегодня он явно спокоен», — попытался убедить немец самого себя. «Ничего страшного нет...» — несмотря на собственные мысли, Рейх всё равно не мог сдержать нервную дрожь тела и со всей силы вцепился пальцами в край раковины. — Ш-ш-ш, — вдруг раздался голос Союза прямо под ухом. — Успокойся, мне нет нужды быть строгим. Русский наклонился чуть ближе, а затем потянулся рукой и сам выключил всё ещё бегущую из крана воду. Третий нервно оттолкнул его локтем, заставляя создать между ними пару сантиметров свободного пространства, и развернулся к условному противнику. Встретившись с чужим взглядом напротив лицом к лицу, немец напрягся. Очевидно, что Совок также был в курсе его небольшой «прогулки», но, кажется, его это ничуть не злило. — И что, всё действительно так… просто? — с трудом вытолкнул из себя Рейх. — Я выполняю твои условия, ты выполняешь мои. — Так будет проще всем, — пожал плечами Союз. — Нам не будет смысла ограничивать твою свободу больше необходимого, если ты сам не будешь пытаться вырваться за рамки разумного. Логика в его словах если и присутствовала, то всё ещё была невообразимо странной. Впрочем, какой-никакой смысл она имела. Рейх задумчиво нахмурился. Он несмело протянул ладонь вперёд, всё ещё где-то в глубине сознания ожидая подвоха в любой момент. Кажется, потихоньку он смирялся с той идеей, что, вероятно, ему действительно нет никакого рационального резона тратить нервы на то, что, возможно, в принципе никогда не сбудется. По крайней мере, до тех пор, пока он соблюдает условия сделки, он находится в относительной безопасности — это была хоть и призрачная, но всё же существующая в действительности гарантия. Собравшись с силами и перешагнув через собственный страх, Рейх изучающе прошёлся ладонью по чужому лицу. Кончики его пальцев огладили выступающие скулы. Как бы логично и ожидаемо это ни было, но кожа Союза оказалась чуть-чуть шершавой и невообразимо тёплой. Ледяной глаз напротив с интересом прищурился, позволяя немцу сделать нерешительный ход. Внимание Третьего само собой сконцентрировалось на той самой детали в лице собеседника, которую он знал хуже всего — на глазной повязке. Ему практически невыносимо-сильно хотелось снять её и узнать, что же теперь скрывается под ней. Решив не сдерживать любопытство и попробовать проявить наглость, Рейх действительно плавно соскользнул с изучения лица русского и аккуратно подцепил край твёрдой накладки. Он совершенно не собирался спрашивать разрешения или нечто подобное, однако, подчиняясь хотя бы базовым правилам приличия, он всё же ненадолго замер, давая Совку возможность остановить себя. Тот точно понял задумку, но не отклонился. Тогда немец всё же решился на авантюру и одним движением сорвал повязку. Его глаз под ней… выглядел просто ужасно. Весь белок почернел, а зрачок полностью «потух» и больше не светился. От разреза век, прямо по коже, расходились небольшие, но жутковатые трещинки — словно бы старая рана заразилась инфекцией и сгнила заживо. Вот только как такового гноя тут уже не было, все углубления были сухими и больше напоминали не до конца зажившие шрамы. Некогда яркая и чёткая золотая эмблема в виде серпа и молота сейчас потускнела и была разорвана в нескольких местах этими самыми трещинами. — Несмотря на внешний вид, он так и не ослеп полностью, — спокойно заговорил Союз. — Это не поддаётся искусственной коррекции и жутко мешает. Третий немного растерянно замялся — что это он сейчас ощущает — странное чувство вины? — Что случилось? — спросил он. Союз оценивающе прищурился. Мышцы его здоровой половины лица двигались, хоть и как-то урезанно по сравнению с нормой, однако вокруг повреждённого века они совершенно не шелохнулись. Частичный паралич, наверное? Скорее всего, русский даже банально закрыть или открыть этот глаз не может без помощи рук. — А вот это уже не твоё дело, — в итоге отозвался СССР. Он вернул повязку на своё законное место. Несмотря на холодность слов, чисто внешне он не выглядел раздражённым. Рейх недовольно поджал губы; ему было крайне любопытно выяснить произошедшее, но разум подсказывал, что пытаться выяснить это сейчас бесполезно. Между ними повисло недолгое молчание. Они стояли друг напротив друг, оба изучающе наблюдали за собеседником, они были так близко, что могли ощутить дыхание второго собственной кожей. Когда немец, не выдержав напряжение первым, неловко сдвинулся вперёд, не до конца осознавая, что же именно он собирается делать, как…

Дры-ы-ы-нь!!!

Раздалась громкая трель телефона из соседней комнаты. Союз тут же нахмурился, а Третий рефлекторно отшатнулся, отгоняя от себя секундное наваждение. — Ну, вот, как будто специально ждали самый неподходящий момент, — немного раздражённо фыркнул СССР. Он отпустил немца и широким шагом направился прочь, отвечать на звонок. Как только спина русского скрылась во мраке коридора, оказавшись без поддержки его крепкой хватки, Рейх медленно сполз на пол. Его заметно трясло. Не от страха, холода или паники. Скорее от… предвкушения? Учитывая вспыльчивость Совка, было логично предположить, что, если бы звонок был с плохими новостями, он бы тут же взорвался, но после снятия трубки прошло пять секунд, десять, почти минута… ничего не происходило. Неопределённость раздражала ещё больше, поэтому Третий сглотнул и заставил себя подняться на ноги. Неуверенно замялся он лишь у самого прохода в кабинет Совка. Тот перелистывал какие-то папки, явно что-то ища, а трубка телефона покоилась на своём месте. Заметив движение в проходе, Союз поднял на него взгляд. — Между прочим, я не собираюсь тебя ждать, — напыщенно-гордо фыркнул немец, сложив руки на груди. Что именно он сказал и какой подтекст сам имел в виду, Рейх сообразил уже после того, как произнёс слова. — Понимаю, — кивнул русский. — Дай мне буквально пять минут. Третий нервно нахмурился, словно бы он всё ещё не мог до конца осознать то, что сейчас делал. — Ни секундой больше, — в итоге отозвался он, ставя тем самым собственное небольшое условие, которое Союз, по обоюдно принятым соглашениям, должен будет учитывать. — И сними свою дурацкую шубу.