P+MJ

1. — Как всегда опаздываешь, Паркер. Мишель устало вздыхает, заправляя надоедливую прядь волос за ухо. Она должна была закрыться ещё полчаса назад. Даже Нед уже давно ушёл, пообещав зайти завтра как можно раньше. Будто она не знает, что делает Лидс это не по доброте душевной, а из-за миловидной блондинки за углом в цветочном. Мишель поднимает заспанные глаза, неосознанно выискивая знакомый образ. И, как ожидаемо, находит его. Питер стоит у двери и виновато улыбается, переминаясь с ноги на ногу. Мишель почти смешит его помятый вид и щенячьи глаза, в которых каждый раз она видит едва различимое сожаление. Только вот причину этого сожаления всë никак найти не может. — Я заставил тебя ждать. Питер аккуратно стряхивает с плеч и головы хлопья не растаявшего снега, снимает шапку и забавно ерошит собственные волосы. Будто бы волнуется. — Забей. — пожимает плечами девушка. Ей необязательно говорить Питеру, что отчего-то именно его она готова ждать. Полчаса или вечность, как разница. — Мне стоит извиниться… Его шаги набатом отдаются в ушах ЭмДжей. Почти в такт еë сердца. — Эй. — Питер смотрит на Мишель также устало, как и в любой другой день. Будто спасает мир в перерыве между работой и сном. Будто держит на своих плечах груз каждого жителя Нью-Йорка. Мишель почти смирилась с этим взглядом. Почти. — Это всего лишь полчаса. Тридцать минут. — Мишель вздыхает. — Ты стоишь этих тридцати минут… ЭмДжей не смотрит на Паркера. Лишь упрямо пялится на собственные руки. Пальцы снова замараны в карандаше, а на ребре ладони и вовсе потертые заметки. Нелепая привычка. Отец вечно ругает еë за измазанные руки. — Знаешь…- Питер прочищает горло. — …я постараюсь больше не опаздывать. — Ты постоянно это говоришь. — усмехается девушка. — А я постоянно верю тебе. На лице Питера проскальзывает слабая улыбка, но лишь на какое-то неуловимое мгновение. Пока взгляд не натыкается на чёрный георгин. Мишель его, честно говоря, не понимает. Питер приходит, словно побитый щенок, на порог этой захолустной кафешки уже год. Таскается каждый день как на работу. И почему-то неустанно опаздывает. А Мишель каждый раз ждет его, словно так должно быть. Словно однажды он не вернется к ней. — Что рисовала сегодня? ЭмДжей невольно вздрагивает, выбиваясь из собственных мыслей. Переводит взгляд на не так давно законченный рисунок. За эти дни у Мишель накопилась почти стопка подобных. — Да так, что и всегда, в общем-то… ЭмДжей неловко стряхивает скетчбук на пол возле себя, подальше от глаз Паркера. Она пока не готова показывать ему содержимое. Это вроде как открыть кому-то сердце. И Питер явно не собирается открывать ей своё. — Не хочешь забрать свой заказ? ЭмДжей подталкивает к Питеру бумажный пакет с парой пончиков и небольшим кофе. Ещё горячий. — Точно. — смеется Питер. Достаёт из кармана смятые купюры и кладёт на стойку. — Не понимаю, как к концу дня всегда остаются мои любимые пончики. Мишель слабо улыбается, не поднимая глаз. Мнет костлявыми пальцами кулон на шее. Это почти успокаивает. — Секрет фирмы. — глухо отзывается она. И совсем не важно, что Мишель каждый день оставляет для Питера его любимые пончики, потому что хочет сделать что-то хорошее. Для него. Хотя бы что-то. И единственное, что в еë силах, это чертовы пончики. — У тебя порез на руке. Мишель указывает на ладонь, что в такт тихой музыки постукивает по прилавку. Питер на это высказывание лишь еле слышно хмыкает, мол, пустяки. — Где же ты так часто огребаешь, Паркер? На прошлой неделе был подбитый глаз, а на позапрошлой ты прихрамывал. И таких случаев куча, не расскажешь откуда такая способность падать с лестниц? Питер неловко смеется, отмахиваясь от слов Мишель, словно от назойливой мухи. Поспешно делает глоток горячего кофе и сразу же шипит от неприятного ожога на языке. — Хотя, можешь и не отвечать. Просто постарайся меньше калечиться, хорошо? Паркер согласно кивает, надевая старую шапку и убирая стаканчик обратно в пакет. — Обязательно. Спасибо тебе, ЭмДжей. Мне пора, нужно идти. Мишель ничего не отвечает, лишь поджимает обветренные губы, стараясь не сказать лишнего. Ей бы хотелось услышать рассказ Питера о времени, когда в его глазах ещё не было столько печали и обжигающей горечи. Не было огромного груза на ссутулинных плечах. И не было еë. Потому что у самой ЭмДжей до появления Питера была лишь пустота. И в сердце, и в памяти. 2. Он встречает еë холодной зимой. Хрупкую, почти не весомую, с летом внутри грудины и цветущей весной на губах. Она улыбается широко и открыто, топает ботинком в такт музыки звучащей в розовых наушниках. Она машет кому-то вдалеке, на перекрёстке, тонкой ладонью. Нетерпеливо ждет зелёный цвет и презабавно подпрыгивает от пробирающего холода. Питер легонько улыбается где-то в толпе, сжимая лямку рюкзака покрепче. Она красивая, думается Паркеру. Рядом с ней должно быть тепло, будто собственное маленькое солнце живёт в кармане куртки. Но отчего-то Паркеру невыносимо холодно сегодня. До дрожи, до мурашек на коже, до ломящихся пальцев. Еë шапка чуть сбита в бок. Волосы аккуратно заправлены во внутрь. Ни одной пряди не выбивается. Идеально. Она делает не терпеливый шаг вперед, когда загорается зелёный, и тут же накореняется словно старое дерево, а лёд под ногами мерзко трещит. Питер невольно, не по собственному желанию, подхватывает девушку, прижимает крепко, стараясь не причинить лишней боли. Шапка на девушке съезжает, выставляя напоказ блондинистую копну волос. Словно мерцающее золото. Она по-глупому хлопает пушистыми ресницами, смотря на Паркера, сжимает тонкими пальцами предплечья, дышит рвано и часто. И почему-то у неë в глазах Питеру удаётся разглядеть миллионы собственных вопросов. — Вы в порядке? — шепчет он запоздало. Глядит на крошечное небо внутри еë глаз и почти не дышит. После смерти тёти Мэй у Питера над головой были только серые тучи, на которые он больше не хотел смотреть. — Да. Спасибо. Блондинка осторожно приподнимается, удерживая равновесие. Переступает с одной ноги на другую. — Ваши наушники. Питер поднимает с земли упомянутый предмет и неосознанно вертит в руках. У Мишель были похожие. Только уж точно не розовые. — Оу, точно. Спасибо ещё раз. — девушка забирает у него наушники, надевает на шею и снова смотрит на Питера. Улыбается ему нежно. — Я, кстати, Гвен. Вернее, Гвендолин. Но друзья зовут меня Гвен. Питер кивает. Хотел бы он ответить что-то подобное. Может даже пошутить. Но у его истории печальный конец, такое не рассказывают. Такое глушат внутри себя до болезненных снов. — Питер. — он протягивает руку. — Питер Паркер. Гвендолин, не раздумывая, пожимает еë. У девушки холодные руки и нежная кожа, ни единой шероховатости. Если бы Питер приблизился к ней, то точно бы почувствовал сладкий аромат духов. Он уверен, это было бы что-то цветочное. — Ты почти не улыбаешься, Питер. Так странно. Наверное, думается ему, действительно странно. Он даже и не помнит когда в последний раз смеялся так, словно грудь больше ничего не сдавливает. С момента смерти Мэй Питер вечно в тисках. Вечно один. Может поэтому ему не хочется улыбаться. Это ведь так неправильно. — Думаю, твоей улыбки хватит нам двоим. Потому что я теперь не способен на большее, хочется сказать ему. Потому что в груди у меня дыра размером с целый мир. И потому что он, кажется, потерялся впервые за столько лет. 3. Когда Мишель наконец вспоминает, ничего не происходит. Мир не схлопывается. Небо не падает на еë голову. Время всë также идет, не останавливаясь ни на шаг. Мишель просто судорожно вздыхает. И бежит. Бежит долго и рвано, спотыкается, падает на заледеневших клочках земли, больно ударяется о людей, что не понимающе глядят на неë. Она бежит и бежит, не разбирая дороги и лиц вокруг. Морозный воздух больно ударяет в лёгкие и давит куда-то на сердце. Но она всë бежит. Бежит в пижамных штанах и потертой старой кофте. На плечах у неë тёплое расстегнутое нараспашку пальто, а на костлявых ногах нелепые пушистые тапочки. Мишель купила их в каком-то магазинчике рядом с работой. Она и не хотела вовсе. Просто однажды он зашел к ней в кафе. И в пакете у него торчали эти тапочки. Дурацкие и нелепые. Мишель врезается в какую-то женщину с коробкой. Кривится от нахлынувшей боли в руке, но продолжает бежать. Ей кажется, что если сейчас она остановится, то всë забудет. Мишель бежит и судорожно шепчет себе под нос всë что помнит о нём. Даже мелкие незначительные вещи. Его любимый цвет. Любимый фильм. Его второе имя. И с каждым новым словом, внутри у ЭмДжей становится теплей. Она помнит его. Она вспоминает, как сильно любила его. Но это ничего не меняет. Ни на йоту. Потому что любовь к нему у Мишель где-то внутри грудины, бьется в сердце с каждым вдохом. С воспоминаниями или без. Когда Мишель в очередной раз падает в снег возле какого-то дома, она наконец осматривается. Трет отбитые колени и почти не дышит. В этом обветшалом доме квартира Паркера. Мишель поднимает голову вверх, мимо проносится полицейская машина. Вой сирены почти повсюду. Мишель судорожно выдыхает клочок тёплого воздуха и смаргивает застывшие слезы. Она была здесь всего лишь раз. Тогда была весна. И солнце слепило так ярко, что всë вокруг казалось таким тёплым, почти знакомым. А Питер улыбался широко, открыто, так, как Мишель не умела вовсе. Но сейчас вокруг лишь хлопья снега и потресканный лёд на лестницах. А мир больше не крутится вокруг Мишель. Он сосредоточился в глазах Питера расплавленным солнцем. В нём все звезды, все моря, всë тепло. И вся любовь тоже. ЭмДжей поднимается с разодранных колен, глядит на верхушку дома, где должна находится крохотная квартирка Паркера. Она была здесь лишь один единственный раз, но запомнила всë до последней мелочи. Мишель срывается с места, мчится по узкой лестнице на самый последний этаж, пытаясь унять ненормально стучащее сердце. Снова запинается на одной из ступенек, но всë же удерживает равновесие. Она почти ничего не видит из-за не выплаканных слез, но упрямо продолжает бежать. Пока не останавливается напротив нужной двери. Такой же потрепанной, как и всë внутри ЭмДжей. Она дышит рвано и часто, почти не чувствуя собственные лёгкие. Склоняется вперёд, облокачиваясь на колени. Кажется, еë жутко тошнит. Но Мишель лишь сглатывает подступивший ком и глядит на потухшее ободранное дерево. Она заносит кулак над дверью и почти не дышит. Одно движение, лишь одно, и Мишель окажется дома. По настоящему дома. Она стучит тихо, еле слышно, потому что замерзшие пальцы больше не слушаются. Но дверь открывают. И дышать становится больше не сложно. — ЭмДжей? — Паркер осматривает неряшливый вид девушки и слегка хмурится. — Что…? Что случилось? Ты в порядке? Мишель судорожно кивает, невольно улыбаясь. Роется в карманах пальто, пытаясь нащупать нужный клочок бумаги. Она хранила его целый год, ожидая подходящего момента. Глядела перед сном на знакомые линии, водила пальцем по контуру лица, будто пытаясь оставить след на собственных руках. — Да! Абсолютно. То есть…нет. Мне нужно сказать…! — Оу, привет! Мишель невольно вздрагивает. Перебегает горящим взглядом к незнакомой мордашке, что высовывается из-за плеч Питера. И всë разбивается. Руки судорожно сжимают клочок бумаги в кармане, цепляясь за него, как за спасительный круг. У девушки перед ней короткие блондинистые волосы, словно отражение летнего солнца и большие кукольные глаза, от которых Мишель не по себе. Она улыбается ярко-ярко, по детски широко. И вся она соткана из тонких лучей света, как рождественская ёлка. Не хватает лишь дурацкой звезды на макушке. — Я Гвен. Девушка Питера. А ты…? ЭмДжей качает головой. Нет. Это просто нечестно. Почему она чувствует себя так, словно это еë забыли? — Прости… — лишь удаётся выдохнуть ЭмДжей. — Я…не могу… Слезы начинают капать ей на ворот пальто, забираясь обжигающими каплями под одежду. Разрезают кожу вдоль и поперек. ЭмДжей старается сдержаться. Пытается вытереть злые слезы заледеневшими ладонями, но они всë бегут и бегут, как назло. — У тебя кровь… — Питер утыкается взглядом в еë колени, где виднеются багряные пятна. — Ты вся замерзла. Тебя нужно обогреть. Гвен пытается дотронуться до Мишель, взять еë за руку, но ЭмДжей лишь отшатывается. Какое ей дело до холода и ран, если в один миг у неë рухнуло целое будущее? Она никогда не думала о любви. Не думала о замужестве. И даже не смела задуматься о детях. Не думала, пока в еë жизни не появился Питер Паркер. С ним она желала всего этого. Это казалось правильным. Таким нужным и необходимым. И ей не нужны были дурацкие воспоминания. Потому как Питер был всегда. Когда она работала, когда училась, когда смотрела фильмы, когда варила кофе, когда смеялась и когда плакала. Он был с ней всегда и везде. И ничто не могло это изменить. Любовь к Питеру вшита в ткань еë мира. — Я-я…просто бежала…д-долго бежала…упала…р-разбила коленки…н-но нужно было…сюда…я-я…мне так жаль… — ЭмДжей… Мишель сглатывает тяжёлый ком в горле, чтобы наконец выдать: — Не приходи больше, Питер. На эти слова уходят почти все силы Мишель. Но так нужно, понимает она. Не для неë, для Питера, что таскается туда с грузом вины и сожаления. И Мишель готова снять с него это ношу, готова забрать себе, лишь бы он больше не мучился. Лишь бы жил счастливо, даже если и без неë. Ей хватит счастья Питера для собственного. — Что? — Ты не виноват. — Мишель обхватывает его лицо холодными ладонями, наклоняет поближе к себе. Знает, что выглядит сейчас ужасно, особенно на фоне идеальной Гвен. Но ей так хочется запомнить Питера ещё больше. Хочется почувствовать себя на месте Гвен хотя бы разок. — Ты никогда не был виноват, слышишь? Ни в чем. Я бы так хотела, чтобы ты смог увидеть себя моими глазами… Хоть раз. Ты бы понял, насколько сильно я… Мишель кривится, понимая, насколько еë занесло. Глядит на Гвен сбоку и видит огромный кусок жалости в еë глазах. Черт, она даже не может еë ненавидеть. Слишком идеальная. Мишель лишь хочет надеяться, что она поможет Питеру нести весь этот груз вдвоём. — Прости меня. — выдыхает ЭмДжей, проводит по тёмной макушке дрожащими пальцами и отталкивает Питера. А затем уходит. Спускается вниз, выходит на заснеженную улицу, где кажется больше нет места для Мишель. Она дышит часто и громко, смотря на серое небо над головой. Такое же небо было, когда умерла еë мама. Только шёл дождь, а рядом стоял отец, защищая маленькую Мишель от целого мира. Но было также больно. — Ты же обещал…- шепчет ЭмДжей куда-то в пустоту. — Ты обещал найти нас… И кажется она рассыпается, как тогда, когда произошел один единственный щелчок. Мишель закрывает лицо ладонями и плачет. Громко и надрывно, как не плакала уже давно. Она идет по маленькой улице, врезаясь в людей тут и там. Ударяется продрогшими плечами обо что-то острое, боль прошибает насквозь. Размазывает холодные капли по щекам, трет покрасневшие глаза. Слез так много, что кажется, будто всë еë сердце вытекает через них. Она останавливается рядом с каким-то домом, похожим на все другие как капля воды. И падает на обледенелые ступени. Прислоняется к каменным перилам. Смотрит куда-то вдаль, на прохожих, на машины, на белесые снежинки вокруг. — Т-ты…обещал… Она отстранено нащупывает забытый лист бумаги в кармане пальто, вытаскивает его. Смотрит на некогда забытое лицо. На бумаге остаются мокрые следы от слез, постепенно размывая образ. Мишель рисовала Питера каждый день, с самой первой встречи в кафе. И этот первый рисунок оставляла для него. Хранила рядом, под рукой, чтобы однажды отдать ему. Чтобы еë любовь стала хоть чуточку видимой. Осязаемой. Мишель осторожно, почти с нежностью, разглаживает портрет. Ему это было не нужно, понимает она. Комкает бумагу в безобразный шарик, но не выкидывает, лишь засовывает поглубже в карман дрожащими руками. И слезы всë также катятся по холодным морозным щекам. Она не злится на Питера, не винит его. Ей просто больно. Ей больно от осознания того, что всë это время Питер был один. Он ел в одиночестве. Гулял в одиночестве. Улыбался в одиночестве. Он просто жил в гребанном одиночестве. И это убивает Мишель. Ей хочется горько плакать. Всë это время у неë был папа, был Нед, были какие-никакие однокурсники, коллеги. У Питера не было никого. Просто огромная пустота. Дыра размером во все воспоминания ЭмДжей. И она плачет. Шмыгает носом словно ребенок. И смотрит перед собой сквозь мутную пелену. Пока чьи-то теплые руки не ложатся мягким ворохом ей на плечи.