моя любовь сжигает пламя

we fell in love in october that's why, i love all looking at the stars admiring from afar

восторженная молодость, неловкая влюблённость, цветущая пустота внутри — и катсуки снова разрывается на части, когда смотрит в блестящие в фонарях глаза тодороки. в них блёклый отсвет чувств, что затягивает паразитирующая на дне раздолбанной души чёрная дыра, размером с её дурость. катсуки смотрит, катсуки не понимает — слишком сложно, слишком много и слишком непонятно. тодороки притягивает. загадочной торжественностью и белыми ручками за галстук. катсуки смотрит восхищённо-бесстыже в мутные зрачки на расстоянии мизинца и ни черта не понимает. у тодороки блестящие губы, щедро намазанные малиновым блеском, а у катсуки — короткая юбка в красно-чёрную клетку и пластыри на разбитых об асфальт коленях. — мы как из сёзде-ай манги — хулиганское отродье и изгой общества и богатенькая дочь депутата. ужас. — мой папа не депутат. — такой же гандон, поэтому значения не имеет. — и ты не изгой. — боже, шото, кого ты пытаешь обмануть? — своего батю, дура, вспомни, что мы шляемся по гаражам, когда я должна спать в кровати. — я не виновата, что у тебя в комнате такое прелестное мансардное окошко. — ты виновата в том, что я не против бегать с тобой. — как это мило! — да иди к чёрту, катчан. у тодороки за спиной — отчаяние в чистом флаконе и ночной мегаполис, бесполезно сияющий космосом, а у катсуки — свирепая неопытность и лютая любовь с металлом на языке и панк-роком в наушниках на двоих. сумасбродство последней стадии отзывается в лёгких бензиновыми разводами. — катчан, что ты делаешь? — интересуется шото, отрываясь от лайков на ноготочки в инстаграмме. — готовлюсь вылететь из школы и с окна, — бакуго рисует стрелку до виска и чмокает в сторону тодороки вызывающе-кровавыми губами. хохочет. глупая. — ты собираешься сжечь школу на выпускном, да? — тодороки снова утыкается в ленту. — если с тобой, то готова весь мир, — ляпает катсуки. тодороки косится на то, как она натягивает чулки. бакуго не надеется на ответ, но задыхается в смущённой романтике, когда затылком ловит невесомое ворчание: — нахуй его, но только после восемнадцати. катсуки поворачивается на запрыгивает на кровать рядом с ней в одних чулках. — после восемнадцати, — шепчет громче, чем водопад в левом глазу шото. — дом твоего папаши сгорит первым! тодороки смеётся и выдыхает табачный запах вместе с разбавленным дыханием. их любовь со вкусом свободы, жвачки «love is» и засушенным в воспоминание октябрём.

***

smoking cigarettes on the roof you look so pretty and i love this view

— вот и закончился наш учебный год и последний год для некоторых. дорогие выпускники, я всей душой хочу пожелать вам успехов и счастья в будущем. надеюсь, вы сохраните на долгие годы то, что ваши учителя сделали для вас, — у директрисы на глазах слёзы напоказ и разбрызганная тушь — под. — слово предоставляется президенту школы — шото тодороки. тодороки выходит и идёт к ней — бесстрашно, с вздёрнутой головой, как в сериалов от марвел. на ней платье с вырезом и в обтяжку по бёдрам — и желчью по сердцу бакуго. она пялится и не скрывает. тодороки поднимается по лестнице, подходит, улыбается краешками губ, как принцесса, откидывает назад закрученный в спираль локон и говорит в микрофон: — я бы хотела сказать спасибо за всё то, что вы сделали для нас, за знания, которые вы вложили в наши головы и вашу любовь, помогающую нам преодолевать себя и достигать новых невиданных высот, — она вдруг вдыхает воздух и улыбается шире, почти безумно, — и идите нахуй! катсуки замирает. все в зале торжественно молчат, а директриса пытается найти нижнюю челюсть, но никак не может — она уже пробила пол. катсуки замирает, смотрит на улыбку шото и блестящие кометами глаза, не выдерживает — подрывается с места и, хохоча, уволакивает её со сцены.

смотрите, господин тодороки, смотрите на свою ненаглядную доченьку — отличницу, старосту, приличную до одури и юбки по колено. доченьку, которую вы запугивали железной линейкой по тонким запястьям и двумя оборотами ключа от кладовки. смотрите, как она скидывает кроссовки уже где-то в коридоре, хватается за руку и смеётся по-особенному, по-праздничному и по-свободному. смотрите и захлебнитесь виски.

 — шото-чан, твою ж мать, — кричит катсуки, когда они бегут за руки в последние секунды зелёного. — даже я ахуела, так что твой выпускной можно считать успешным! батя, наверное, все локти искусал, — бакуго ржёт с восхищением. у тодороки кудри развиваются и идут на игрушки ветру — бессмысленные полчаса с утра у ванного зеркала. у тодороки на лице написано растерянное безумство, странно, как солёная карамель — льётся вязкой струёй по горлу и обезболивающим на сердце. у тодороки подтёки тонального крема на щеках и рваная дырка на колготках — но она идеальная до жути, как пазл собранная из осколков раскрошенного в печенье детства, скрипящей качели во дворе частного дома, наглухо запертого двухметровым забором, пластырей на запястьях и указательных пальцах с хеллоу китти и паровозами, перемешанных в розовый разноцветных волос и недолюбви-передружбы в багряном октябре. в пазле пять тысяч деталек — катсуки находит их и бережно приносит их под порванной отцовской курткой. закат разлетается по небу ситцевыми облаками, обнимает заброшку на краю города и, возможно, мира, гладит бликами две фигуры на втором, дрожит за стратосферой и дождём бьётся о ресницы. — шото-чан, о боже. ты была неебически крутой, я влюбилась по второму кругу, честное слово, — бормочет катсуки в ладони и улыбается-усмехается. тодороки молчит, копается в карманах. когда она вынимает оттуда зажигалку с розовыми бананами бакуго поднимает голову с подоконника.  — э! ты чего? — что такое? — убиться захотела?! — а если да? — почему без меня? тодороки ничего не говорит и щёлкает зажигалкой. — тащи матешу. — что? — катсуки всё прекрасно понимает — у её девочки сорвало крышу, и она стремительно несётся к ебеням. блеск. — матешу давай, говорю. бакуго восторженно цокает пирсингом о зубы и передаёт синенькую книжку. тодороки сегодня воодушевлённая хулиганка, в глазах молнии, как у богини, и ни грамма совести. а в глазах у бакуго вместе с корочкой учебника сгорают башни-близнецы. — всё, — шото отбрасывает зажигалку о стену так, что она разлетается на части. в бакуго разлетается фундамент небоскрёбов. — ты сдурела, — выдыхает катсуки и падает на подкосившиеся колени рядом. у шото волосы разметались по полу, смешались в развесёлую кутерьму вместе с забродившими мыслями. шото бесстыжая, шото пропащая на столько же, как и бакуго. шото крутая, а бакуго — влюблённая до зияющего треугольника под рёбрами. — кто бы говорил, — тодороки приоткрывает глаза и смотрит прямо в душу через расплавленные на сомкнутых ладонях зрачки, и какие-то клетки внутри отмирают. на биологии такому не научат, и бакуго в очередной раз шлёт школу лесом. ты сама меня этому научила, дурила.