моя любовь сжигает пламя

All the things we've seen They just make us scream Now they're in our dreams Open up the box Now it never stops Full of little shocks

у катсуки смех прокуренный, сахар, щедро разбавленной горечью. у неё руки тёплые, когда она сжимает в них её, и жгущие желчью и синим пламенем, когда сидит поверх перепуганного пацанёнка, сжимая в руках рукоять остро отточенного ножа. тодороки стоит позади, держит тонкие сигареты, курит, как леди, смотрит льдом и обжигает пламенем. — что скажешь, котёночек? — хохочет катсуки. — да ты… д-да ты хоть знаешь кто мой отец! он вас живо в тюрягу засадит! — верещит парень, его смазливое личико перекошено от страха — высшая степень наслаждения и приторного безумства. бакуго смеётся, как злодейка из фильмов, и активирует причуду. парень запоздало вопит извинения и мольбы. в прочем, бакуго всё равно бы убила его. от работы нельзя отлынивать. когда тодороки докуривает, катсуки уже с отвращением пихает тело в сторону и отряхивает юбку от крови. — ме-ерзко! неужели люди действительно романтизируют грёбанные убийства? — ноет она, подтягивая чулки. — эта работа совсем не подходит таким милашкам, как мы. — да ну, неужели, в тебе есть внутренняя девочка, — фыркает тодороки и кидает окурок в урну. — блин, мимо. — сделаю себе маникюр, — катсуки рассматривает свои аккуратно подстриженные ноготочки. — будет удобнее протыкать горло. — ты жестока, катчан. — о мой бог, знала бы ты, как двусмысленно это звучит! — прыскает бакуго. — дура-а, — стонет тодороки и тыкает её в щёку. — фу ты, не трогай, я только накрасилась! катсуки заводит розовый мопед со второго раза и расстроенно поглаживает царапины на металлическом боку: — прошлый уёбок посмел поцарапать мою детку! носит с собой ножи, как девица. что за мужики пошли! она перекидывает ногу в сетчатых колготках и подмигивает тодороки. — запрыгивай, шото-чан. — ты меня клеишь что ли? — усмехается она, устраиваясь сзади. — нельзя? — разве я такое говорила? колготки мне не порви, только вчера покупала. — океюшки, — бакуго звонко смеётся, и мопед под ней довольно урчит. — шлем я не взяла, поэтому держись крепче и не помри. — беспокоишься? как мило. ветер хохочет в уши, громче, чем внутренний демон, воюющий с сознанием где-то в переулке души. тодороки держится за хорошенькую кожанку бакуго, которую она стащила с одной из жертв. — военный трофей, — заявляет, демонстрируя курточку. катсуки не сдерживается и восторженно визжит, её голос рассыпается между потоками атмосферы. когда только убийства стали обыденным? тодороки смеётся восторженно, дышит часто-часто, держит в руках колющий царапками ствол пистолета. пистолет не понадобится — она забывает его дома. бьёт прямо голыми руками — отпечатками по горлу и развесёлым безумством по сердцу. бакуго говорит, что она потрясающая, этого достаточно, чтобы убивать снова, снова и снова. дома, когда тодороки отстирывает платье от крови, бакуго пьёт кофе на кухне и втыкает в ящик. девушка-ведущий говорит что-то о погоде и никогда — о том, что происходит в тёмных закоулочках. — люди спорят круглая земля или плоская, а разве это имеет значение, если эта их земля катится к ебеням? — задумчиво спрашивает катсуки, не у тодороки, а куда-то в пустоту. к ебеням катится не только земля, а ещё и здравый смысл и сознание и кончиках пальцев. оно ускользает, лижет холодом мизинец и падает куда-то в зияющую пустоту. бакуго смеётся сама себе и со стуком о столешницу ударяется лбом. светлые волосы ободком рассыпаются вокруг. тодороки кидает бесполезную юбку в ванную и подходит в одних чулках. — только не говори, что поступило ещё одно дело. мы только приехали, дай отдохнуть, — бубнит катсуки, с усилием, будто хочет выдавить, потирая глаз. — проигнорируем айзаву — нас выпрут или, ещё хуже, сдадут копам. там же одни крысы, не забывай. бакуго стонет. — чёрт, как же они заебали. убивать, между прочим, очень утомительно. сама тодороки предпочитает дерзкому «убивать» официальное «устранять» или «исполнять задание». в конце концов, они всего лишь киллеры. виноваты лишь тупые наёмники, бегающие от проблем и жизни. тодороки сама всю жизнь бегает. она запрыгивает на стол рядом с лицом бакуго, как раз так, чтобы ей было видно полоску кожи, отпечатавшуюся от подтяжек для чулков. катсуки ожидаемо гладит бедро согнутым пальцем. — какая ты развратница, шото-чан, — говорит она и касается кожи языком. тодороки вздрагивает, хоть и была готова. мурашки скопом пробегаются по тонкой сети из отмерших клеток клеток живой водой. бакуго гладит призрачную кожу бинтованными наспех пальцами и оставляет багряный след на внутренней сторона бедра. тодороки не двигается, не помогает и не сопротивляется, но тихонько дышит, разглядывая резные стаканчики в стеклянном шкафу. — крутой сервиз, правда? бабка подарила. потом умерла, — говорит бакуго в перерывах. — да. крутой. встречаться взглядом с катсуки она не хочет. слишком сильный антидот, наверняка, пробьёт свинцом висок, как совсем недавно делала она. бакуго целует аккуратно, но уверенно — в этом есть особый шарм, мальчики так не умеют. а тодороки нравится. бакуго тоже не смотрит в глаза и целует жёстче. её руки касаются выпирающих под рубашкой рёбер и обнимают за выгнутую спину. заканчивает, коснувшись кончиком языка ключицы, и отстраняется. — да, наверное, надо идти. не хочу провести свои лучшие годы среди зэков. тодороки рассеянно смотрит, как она подкрашивает губы, звенит значками на кожанке и пересчитывает сигареты в упаковке. у них нет цели, нет своего эго и намерений. они не убивают, а спасают себя тёплыми руками и сахарным безумством. они тешатся надеждами о свете, но его поглощает чёрная дыра под рёбрами. они не умеют чувствовать, но стараются любить. они перестали быть нормальными, когда семь лет назад выбрали бедности убийства.

Wings, hearts, some things are meant to be torn apart