Фантазия в d moll

«I'm unclean, a libertine And every time you vent your spleen I seem to lose the power of speech You're slipping slowly from my reach You grow me like an evergreen You've never seen the lonely me at all» Placebo — Without You I'm Nothing

      Для человеческого обихода вполне достаточно и половины тех сил, с помощью которых, человек сам может представить, то есть в целом — воссоздать идею из пепла, возможно даже той не совсем наделенной удачей идей, которая кровоточила и искрилась молниями в прошлом промежутке времени, скорее всего это была одна из тех непролазных лазеек в джунглях, сквозь которые сочился яркий свет, источника которого никак не коснуться. Все совершенно по инерции — смешавшись с идей, которая раньше давала систематизировать собственные мысли до изнурительного порядка, сделать разум чище, мы быстро впиваемся зубами за плоть, если позволите так выразиться, идеи, которая в свою очередь дает нам настолько прозрачную, но все ещё фантомно-ощутимую материю. А затем впиваясь все глубже и сильнее, мы краем уха уловим легкий писк — материя сдулась, лопнула, словно её никогда и не существовала, теперь она кажется нам инородной, чужой, совсем непригодной для того, что пользоваться ею и жить по тем правилам, которые предлагает нам эта материя — её правила просто напросто никак не могут существовать и граничать с теми правилами, которые были ещё заготовлены природой нашего мира, то бишь — реальности.       Долговечна ли идея? Какие вещи можно причислять к прообразу реальности, а какие нет? Можно ли реальность назвать плодом идеи? Тогда реальность тоже стоит подвергнуть сомнению долговечности?       Зачем вопрошать, если нет конкретных ответов? Да? Нет? Возможно?       Ещё немного сдвинется черная стрела циферблата за 12 и можно будет ослабить узлы стенаний, чтобы приложить руку на сердце и провести ладонью по обгоревшей плоти.       Он подвергал идею сомнению — она не могла быть вечной, ибо время протекает быстрее, чем все идеи, которые могут только родиться, будучи вынашиваемыми по нескольку столетий. Насколько бы актуальной не была бы идея, она никогда не поспеет за стрелкой двигающейся вокруг своей оси.       Теплые, как материнское молоко, мысли грели его нутро, ему хотелось наслаждаться тем местом, в которое поместил его Бог, сполна, дабы без каких либо сожалений покинуть «дом». Ему ещё предстоит увидеть множество новых ландшафтов: завораживающих небесных селений, лучезарные видения узоров на тонких крыльях изумрудных фей, которые как подбитые утки летели камнем вниз, разбивая эти узоры стеклом в паутину, уродуя эту прекрасную гармонию.       Он двигался вперед, а если быть точнее — плыл.       Дезориентация оставила его без надежд на пеший ход и ему приходилось осматриваться намного чаще, чем двигаться вперед. Иногда он чувствовал как его ног что-то едва касается, словно пером и он с ужасом в глазах старался дотянуться до того, что его касается, свято веря в то, что он обязательно коснется земли, что на самом деле ему не кажется, что он плывет, а все это лишь его иллюзия, фантазия. Отсутствие почвы под ногами заставляло его с каждым мгновением совсем перестать двигаться и плыть так, словно он находился в невесомости.       Тошнило от тумана.       А кто ты?       Настолько смутным пятном ему казалась эта боль в желудке, что его выворачивало скорее от самого факта, что его тошнит, а не от самого спазма, скрутившего его изнутри. Но несмотря на все невзгоды, которые приготовило ему это место, он осознавал, как его сильно опаляет его лицо хвойное дыхание леса, согревая его и маня к себе.       Бесятся деревья — не изменят ветру, тряся своей зеленой пеленой перед глазами, и на миг становится настолько тепло, что ему кажется, будто колючие ветки хвои касаются его лица, гладя его и засасывая в себя с невероятной силой.       Приятнее всего — тишина. Холодная, освежающая, словно блестящий монолог ночи.       Вокруг все пропитано той холодной свежестью обвисших сосулек, блестящих прозрачными кристаллами с фиолетовыми отблесками на морозном солнце. Призрачно и как в тумане — он ничего не мог увидеть, кроме того, как солнце не ярко горело холодным светом, медленно скрываясь в навесе из еловых веток и пропадая куда-то далеко за пределы его обзора зрения.       Вскоре стало совсем сумрачно — он стал вникать в собственный сон, осознавая его со всей серьезностью, которую он мог только контролировать. Ему было совершенно понятно, что если он будет двигаться, то он тот час потеряет последнюю нить с этим сновидением, кубарем упавши в темную бездну.       Лес безустанно начал менять форму и всячески деформироваться на его глазах — теряя очертания своих стволов елей, тянущихся ввысь и теряясь там, где пролетала небольшой косяк черных непонятных пятен, быстро оставив после себя протяжный вой, от которого у него побелело перед глазами, будто бы туман усилился. Теперь картина менялась и он видел эти изменения отчетливо, как бы относясь к ним как к банальностью, которая только могла произойти в его сне: на деревьях набухали белые шляпки грибов, пульсируя и качаясь вокруг своей оси, словно они выкачивали из деревьев все их соки, впитывая в себя. Грибы вскоре стали таких размеров, что он мог видеть их водянистую структуру издалека, боясь как бы они не лопнули с мощным звуком порванной грибной ткани.       И тут появилось оно.       В смутном очаровании он уставился на раскидистые ветви рогов, скрывающихся во мгле, словно от позора. Они появились будто бы ниоткуда, словно это был долго выношенный образ то ли у него в подсознании, то ли это был навязчивый мускатный шлейф от грибов, в скучном тумане, заполонивший ему глаза. Его одновременно утешало это явление, как и заставляло выпрямить тонкую струну где-то глубоко внутри него, что-то крайне неосязаемое, даже пустое, однако все равно заставляющее его за весь этот промежуток времени почувствовать тревогу. Он налегке двинулся вперед к ветвям, протиснувшимся в лесной тьме между двух небольших стволов елей, словно чрез жизненную волну проносясь по воздуху на своем маленьком, совсем крошечном челноке, который готов был развалиться при первом же дуновении ветра. Одиноко. Но он плывет дальше, не смотря на ту неприязнь, которую внушают ему рога — он плывет сквозь бурю ожиданий, инстинктов. Ещё шаг — и ветви лезут вперед, размахиваются из стороны в сторону, вблизи становясь невероятно изуродованными утренним, морозным светом.       Сверкнут черные глаза — полезли рога ещё дальше, ему навстречу. Пустые оленьи глаза, совсем как у малого дитя, с какой-то наивностью во взгляде, просящие хранить их от тяжелого удара.       Просьба не привлекать к себе сокрушающих испытаний.       Но внезапно в нем начинает разгораться горячий уголек метаморфоза — он чувствует, как его тело, подобное призрачному образу, горит внутри него, лижет стенки желудка, перебираясь повсеместно; артерии, нервные окончания — все горело и шипело, как свинец на коже. То было превращение. В нем одном внутри кипела целая совокупная толпа, которая подобно змеям извивалась в этой грязи, кусала и царапала друг друга, лишь бы выместить этот невыносимый огонь. Словно он денно и нощно выскребал со стенок своего разума эту засохшую грязь, а теперь она стала совсем вязкой в смоле.       Душно.       Он хватает в свои ладони холодные, влажные от росы, рога и резко тянет их на себя, чтобы ударить в небольшую морду с такими же наивными глазами, прямо по носу, чтобы удостовериться в том, что олень действительно находится в стадии страдания.       Это происходит быстро, точно как бледная полоса на коже пузырится кровью.       Ему кажется, будто он слышит наяву сдавленное мычание, проходящее по его оболочке второй кожей, обволакивая его и погружая его полностью, словно он стоял на цыпочках и весь дрожал от писка.       Дождевая вода. Холод, который согревал.       Лес сбесился от росы и мороза. Он нетерпеливо смотрел на то как вильнули ветви рогов в сторону от него, как задние копыта отступили назад, спеша обернуться и убежать обратно во тьму, понимая, что сейчас существо, находящееся перед ним является потенциальной угрозой для его существования. А впрочем, он понимал, что сколько бы он не нанес ранений парнокопытному, все равно он не его не отпустят.       Лес. Лес. Он его не держал, это не было какой-то клеткой, это не было какой-то крепкой хваткой клешни краба, в которой ему было не повернуть головой ни в сторону, ни дернуться, это была коллизия внутри него самого. Столкновение двух сил: одна из которой являлась прародительницей, которая подобно гарпии летала над всем его потенциалом, его эго, срывая своим клювом-крюком плоды и сгустки его энергии, и вторая — слабая, еле заметная энергия, которая плескалась в нем как зеленое море в спокойный, солнечный день. Море издавала запах можжевельника. Ветреный день — запах внимает к себе сильнее, чем волны режутся друг об друга.       Он заносит кулак прямо над своей головой и ещё раз обжигает ударом челюсть со всей той дисгармонией, что придавала ему ещё большую силу, практически чудовищных масштабов. Сверхчеловеческую.       Ему было необходимо… было так необходимо стать частью… маленькой деталькой в больших напольных часах, в которых все было взаимосвязано до такой степени, что из-за отсутствия шестеренки весь механизм становился мертвым, несдвигаемым в своих скупых последних скрипах, прежде чем замолчать навсегда.       Животное визжит, топорщит свои рога, глаза — все такие же, словно не было в них ничего такого, что могло бы выдасть в себе страх, неслышные капли росы, щекочущие ноздри, которые раздуваются очень быстро. А он вглядывается в поджавшиеся уши, несколько забавным ему показалось, что такое крупное, по крайней мере, по сравнению с его оболочкой, так беззащитно путаясь в множественных импульсах и в ногах, пытаясь убежать назад, но стукается рогами об ветки хвои. Бесповоротный пункт. Неизбежный.       Сразу спал холод, стоял молочный, мокрый туман в глазах и он все никак не мог прекратить свое существо шумно дрожать, словно осиный лист на ветру — он горел в большой куче таких же листьев и не мог найти себе места, иссыхая и не чувствуя ничего, кроме тошнотворного желания обидеть. Только кого он обижал?       Его руки не прекращали жить своей жизнью, ударяя оленя по крохотному носу, пиная его коленями по телу, которое трепетало и еле держалось на своих длинных тростинках-ногах, порою ему приходило осознание, что если он позволит себе, он обязательно лишит того жизни, заставит испустить дух. И как бы он не отнекивался, что впрочем, было невозможно он стремился к этому, как бы себя не утешал.       Ещё один.       На мгновенье он видит тело, плотно укутанное в саван. Прозрачное, шелковое — тело через него розовеет, становится таким невесомым, и чем больше он пытался вглядеться в это очертание тела, сквозь белую ткань, тем сильнее проглядывали ветви рогов — топорщилась ткань, буквально возвышалась как памятник над всем-всем, что было на земле. А ещё были руки. Выпачканные в крови. Это были его руки.       — Это и есть ваш знаменитый трюк?       Он не успел и открыть рта, чтобы промямлить что-то в ответ.       Торопится ручеек, торопится влиться в могучую реку, чтобы стать частью чего-то большего.       Его дергают за рукав.       И ничего не может сказать — кричит надломленным голосом.       Нет никакого трюка. Он сделал это нарочно.       Сверху, сквозь колодцы, выкованные из черных камней, покрытыми мокрым мхом, который казался свадебной вуалью, сквозь громкие стуки жерновов, в которых мелькали бледные хвосты колосьев, засасываясь с каждым оборотом сильнее в образовавшуюся смесь и совсем исчезая из поля зрения — он отчетливо слышал. В сущности, ничего особенного, только легкое завывание ветра, быстро бьющаяся открытая форточка об раму и как кто-то взывал под грозным шумом бурных ночей к нему самому, к тому, что могло заложить в нем это семя, которое проросло в нем бесплодным саженцем и больше не даст после себя абсолютно ничего — иссохло, кончился флер после чудесного аккорда.       А затем была бездна… и начиналась она где-то там, где выступала темная вода в колодцах, в которых он видел плавающую тину: и все это мрачное, дикое, словно он смотрел не вглубь колодца, а на свежую могилу с крестом. Уголь углем. Становилось шумно. Бездна раскрыла свои тяжелые веки и взглянула на него в ответ.       — Ага, дьявол, по-опался!       Он и сам не заметил, как упал в колодец, окунулся в темные воды — такие совершенные в своей непроглядности, совершенные в том, что они могли в себе таить все что угодно: от таинственной тревоги, которая могла узором покрывать что-то такое, для чего напускная тревога лишь являлась маскировочным элементом и вовсе не для того, чтобы оттенить, а для того, чтобы сильнее вжиться в страх, внушать его, завладевать над стоящем перед ним странником. Теперь он уже был в состоянии тряхнуть крупными прядями волос, прилипшими к лбу, покрытому горячей испариной.       Прошла гроза — он проснулся — начал внимать тому, как на его глазах вещи приобретали цвет и форму.       Стояло позднее утро. Солнце сияло как горбатый, уродливый странник на небесном полотне — немые, задыхающиеся облака, и во всём этом тусклом молчании он узнал завывающий ветер, который гонял форточку из стороны в сторону и никак не хотел оставить в покое неистовые стуки, которыми она обогащала все пространство вокруг Наранчи. Он узнавал большое множество вокруг себя — только приходил в себя, как его далеко унесло течение тёмных вод и принесло туда, где среди всего далече незнакомого он узнавал вещи, которые он видел не раз. И он прямо сейчас сидел свесив голову на деревянную обочину кровати, все ещё на теплой кровати, на перине с мокрыми следами от его чёрных волос, которые душили его. Впервые за всё его продолжительное пребывание, он понял, что это даже не привал с теплым костром, около которого он мог погреть свои озябшие ступни в его жизненном пути. То был побег от его существования, в котором его норовили заживо похоронить со всех точек — звездами, под которыми он находился, нависая над ним как широкая крышка гроба, все ближе и ближе надвигаясь, постукивая молоточком по гвоздям с кривыми шляпками: тук-тук.       И сдвинутся громады зданий сих, всего на миг — загремят ключи.       — Вас знобит?       Он ждал, когда она наконец подаст свой голос, дабы не начинать с ней диалог первым — спирающие взгляд — глаза, которые не могли найти себе места, он не мог ухватиться за один предмет, ему хотелось развидеть очертания того, чего он искал под мёртвой пылью. Не зелени, не свежести — не было в домах никакой защиты от этой духоты, все вокруг чахло. Она тоже чахла, он не видел её лица и ему вовсе не нужно было смотреть её в глаза. Щеки увядали, стихало дыхание.       — Что вы тут делаете? — спросил он задыхающимся голосом, срывающимся на хрип, он не понимал, откуда у него появился внезапный жар, который кусал его змеей по всему телу, парализуя его, — Уходите прочь.       Она смотрела на него с юдолью печали, совершенно бледная, как мел и никуда не уходила. Ни на шаг — казалось, что она настойчиво предлагала ему свою немую помощь, но она предлагала ему свою маленькую, широкую ладонь с едва заметными мозолями.       — Вы звали свою мать, как такое не заметить, буквально драли глотку, что же с вами такое? Что за глупости? Зачем вы меня гоните, если вам нужна помощь.       — Я представить не могу, — начал он, понимая, что он обречен на эту постоянную праздность разговоров и совсем начал чувствовать дискомфорт, который еловыми иголками лихорадил его, из-за чего ему приходилось постоянно хвататься за лоб, покрытый испариной и массировать веки, — каким образом вы можете мне помочь… Вы понятия не имеете, чем я болею и приписываете мне озноб, я вас не понимаю.       — Пейте морфин.       — Морфин?       — Вам станет легче, — бесцветно прошептали губы на бесцветном лице, — ваша мамаша больше никогда не вернется, а ваше здоровье ещё можно поправить, лишь не забывайте о том, что вы должны меньше думать, размышлять. Это все дурачество — займитесь делом.       Она затем немного помолчала, поджимая тонкие губы, ещё больше старя себя. Вниз от её крыльев носа тянулись две вертикальные линии, оттеняемые мелкими морщинками, которые сложно было разглядеть, если не всматриваться — её лицо, тело, сердце — все увядало. Но вдруг плотная линия губ изогнулась в ещё большую искривленность, с каким-то странным вздрогом по всему лицу, на её лица выдавилась холодная, безобразная улыбка, когда Наранча повернулся наконец к ней всем корпусом и сухо брякнул, смотря на неё словно вскользь:       — Вы что, считаете, что в бытие наступает затишье, которое будет тянуться не один десяток, а быть может, это будет невероятным везением, и нам стоит вообще приять то, что чёрное способно сменить свой цвет на белый навсегда? Как вы вообще хотите избавиться от страданий, если вы оптимист до гроба? Как вы вообще спите? Я готов поспорить, что с такими мыслями, как у вас, уважаемая, вы далеко не уйдете от этой выгребной ямы. У вас меньше сил принять реальность.       — Вы всё как из книжки читаете, — все с той же уродливой улыбкой пролепетала сухими губами она, — Страдания хороши, хороши, потому что к правде, к истине ведут.       Наранча плохо помнил, что было дальше — он успел закрыть глаза, почувствовать как лоб щекочет капля пота, его всё тело корчилось в лихорадке, сердце беспощадно выбивало каждую секунду из его груди и никак не хотело утихнуть. Она положила на тумбу рядом с его кроватью граненный стакан, наполненный водой и белую, совсем невесомую капсулу, которую она поделила и оставила ему лишь треть этой капсулы.       Она собиралась оставить его без ответа.       — Она… Она! — задыхался Наранча, хватая её за подол юбки, не давая ей уйти, — Она так хотела!       — Ты сам виноват, Наранча.       Воспоминания поползли из щели, из этой щели, практически щелочки, как будто он открыл дверь в самом себе и легким дуновеньем ветра дверь чуть раскрылась шире и он мог почувствовать на своей коже слепоту мертвецкого холода, который выпучился на него своими желтыми белками глаз, словно их окунули в кипяченную воду. Он отчетливо видел какая был дверная ручка — она еле помещалась в его ладонь, морозя своим холодом, с какой-то выгравированным узором. Круглая ручка тяжелела в его руках, становилась все упрямее, он никак не мог совладать с той силой, что шла напротив него. Однако в какую глушь занесла нас судьба! Это говорит о нелепости его размышлений. Тут он вспомнил мельком, как он спросил у матери:       — А что с отцом?       — Ах, какой человек… какой человек… какие работящие руки… какое золотое сердце…       — Помер?       — В июле. Зарезали. Какое горе… Сначала долго не могла поверить. Показали — увидела знакомые морщины. Мой. Я не могла это пережить, лежала всю неделю в сильнейшем жару, горело сено где-то вдалеке, я никак не могла встать и закрыть окно, в этой глухой беспомощности. Практически умирала! Какой был человек… Ты никогда таких не встретишь, таких уже никогда не будет.       Как она горько рыдала.! Он тихонечко затворил за собою дверь и вышел в черный коридор.       Таких как она уже никогда не будет.