Муза

      Очередной наниматель вежливо послал к черту. Феликс криво усмехнулся — в этот раз по крайней мере вежливо. В общем-то, ничего удивительного в отказе не было — ему всегда отказывали. Кто-то ссылался на какие-то идиотские выдуманные причины, кто-то честно говорил, что картины Феликса слишком мрачные. Но того факта, что работы у него не было, причины отказов не меняли. Менялось только отношение к окружающему миру. И, кажется, с каждым новым «нет» содержание полотен становилось только мрачнее и мрачнее. Иногда даже Феликс замечал в некоторых из них то отчаяние, о котором всем говорили: где-то там, за деревьями в туманном лесу, скрытое во мраке ночного кладбища, выглядывающее из-за столпа дыма в пожаре. Оно отталкивало других от него самого и от его картин, но как бы он не старался что-то сделать, все было по прежнему. А может Феликс и не старался вовсе. Может поэтому, выводя углем (карандаш казался просто… неправильным) новый набросок, он и не задумывался о том, что ему нужно что-то изменить. Он художник, и каждое его творение — воплощение его собственных мыслей, его души… Темная у тебя душа, издевательски подсказало сознание, но Феликсу не было до этого дела — он знал это. Он понимал это, часами смотря на свои картины и чувствуя, что смотрит на собственное отражение.       Это было ужасно и прекрасно одновременно. Это было худшим, что доводилось увидеть, и лучшим. Феликс просто не знал, что думает насчет своих полотен. Он любил их, но весь окружающий его мир отторгал их и отторгал его. Не напрямую, нет. Никто не подходил и не говорил ему убраться подальше, никто не плевал ему под ноги с отвращением, ничего такого. Это просто… чувствовалось. Он словно был пустым местом для всех вокруг, его не существовало для этого мира. Феликс ему не подходил, а он не подходил Феликсу.       Однако последний отказ будто надломил что-то внутри, и впервые за много-много лет захотелось почувствовать себя на своем месте, хотелось похвалы. Возможно потому что в этот раз пейзаж, который он написал, действительно был иным. Светлее, добрее… Не сильно конечно, но Феликс попытался. Этого оказалось недостаточно, и его снова отвергли. Все, что осталось от этой когда-то потенциальной связи с нормальным, куда лучшим миром — картина, холм, списанный с того, что находился в паре часов езды от его квартиры. На этот раз здесь был закат, а не сумрак. Хотя скорее почти закатившееся за холм солнце, лишь слабым оранжевым отблеском напоминавшее о том, что оно освещало это место совсем недавно. Пейзаж, абсолютно не вписывающийся ни в комнату Феликса, ни в его душу. Но… он попытался что-то изменить, и это чувство, этот восторг и ужас, заставляли желать почувствовать их снова. Феликсу этого хотелось. И именно поэтому он стал приезжать к этому холму каждый вечер перед закатом, рисуя его снова и снова. Хотелось создать что-то другое, что-то выбивающееся, что-то без призрака отчаянья, отталкивавшего всех вокруг.       Феликс сидел от холма на почтительном расстоянии, проявляя к нему должное уважение. Этот здоровяк был удивительно терпелив, оставаясь здесь и позволяя себя изображать на холсте раз за разом. Наверное, однажды Феликс бы сумел написать его у как следует, когда-нибудь это бы случилось… Но сейчас нужно было просто постараться, просто приложить немного больше сил (которых, к ужасу Феликса, с каждым разом становилось все меньше). Несколько недель назад достаточным было приехать и сразу начать работать. Теперь же возникла необходимость подготавливаться, собираться с мыслями — нужно было больше времени.       И в этот раз все было ровно так же: Феликс поставил мольберт, закрепил на нем холст и, взяв в руки уголь, поднял взгляд к небу. Слушать редкие дуновения ветра, следить за плывущими по начавшему розоветь небу, наслаждаться (или хотя бы пытаться) травой, щекотавшей ноги даже через плотные брюки — медленно все это превратилось в привычку, в обязательный ритуал, без которого было невозможно даже поднести уголь к холсту. На самом деле Феликс просто оттягивал этот момент, и он понимал это. Понимал, что уже устал раз за разом приходить сюда, на холм, и вглядываться в другой такой же, находившийся напротив. Ему надоело пытаться сделать картину светлее, чище… Но Феликс продолжал пытаться, потому что понимал: несколько минут самокопания в вечерней тишине, и он сможет начать работать. Сейчас все происходило ровно так же, но стоило поймать нужное настроение, с того самого холма, раздался громкий, звенящий в ушах, детский смех.       Феликс тут же, словно выходя из транса, дернулся и постарался рассмотреть источник отвлекающего, раздражающего слух, звука. Но стоило ему сделать это, как холм, мольберт, расстояние — все испарилось. Там на траве сидела девушка. Слишком далеко, чтобы окликнуть, но слишком близко, чтобы не заметить ее. Феликс не видел ее лица, он не слышал, говорила ли она что-то детям, столпившимся вокруг нее небольшой стайкой, но это и не было нужно. Ее очертания, движения ее рук — все, что с ней связано, казалось волшебным. Удивительным до замирания сердца, до слез (о, Феликс и вправду заплакал). Еще никогда он не видел ничего прекрасней. Девушка, сидевшая на траве, девушка, которую и рассмотреть толком нельзя было… Что-то внутри додумало все недостающие детали, создавая в голове невероятно четкий образ. Феликс видел ее. Видел, как ее светлые, чуть рыжеватые, волосы струятся по ее плечам, спадая на грудь; видел ее нежные и ласковые карие глаза, полные жизни; видел ее воздушное легкое белое платье, может даже слишком простое… Он просто видел это все.       Когда Феликс пришел в себя, холм уже опустел, а холста так и не коснулась рука художника. Все это время он просто смотрел и смотрел на девушку. Он жадно вглядывался издалека, стараясь запомнить как можно больше, надеясь понять, как она движется. Впервые за долгое время хотелось написать портрет. Не тень за могильным камнем, напоминающую человека, а портрет. Портрет самого живого человека, которого Феликс видел.       Как он добрался до дома, как писал целую ночь, как нашел у себя в квартире светлые краски — все это оставалось для Феликса загадкой. Но он сделал это, ему удалось. С холста на него не смотрело его отражение, нет… Скорее совсем наоборот. Карие глаза нежно вглядывались ему в душу и согревали изнутри. Первый взгляд, не вызывающий отторжения, первая улыбка, показавшаяся искренней. Казалось очевидным, что девушка, смотревшая на него с картины, не может фальшивить — такая просто на это не способна. Однако… что-то было не так. Столько искренности, столько доброты, столько света — но все это не живое. Настоящее, но не живое. А лучшее, что было в той девушке — жизнь, так Феликс решил. Именно поэтому он, даже не собираясь ложиться спать, снова поехал к холму вечером. Руки немного тряслись от усталости, а глаза немного слипались, но разве это важно, когда его цель — увидеть человека, воплощавшего в себе то, чего так не доставало самому Феликсу. Увидеть ее свет в закатных лучах солнца, ее движения — все то, что не выходило из головы.       На этот раз при нем не было холста, мольберта и красок. Феликс взял только карандаш и альбом, которым не пользовался, кажется, целую жизнь. Ему нужны наброски, чтобы на следующей картине (а Феликс знал наверняка, что напишет эту девушку снова) передать все самое важное. И Она, словно понимая, в этот раз постоянно прибывала в движении: то и дело подхватывала на руки кого-то из детей, сопровождавших Ее, и кружилась на месте, заставляя юбку слегка приподниматься на ветру; изредка бегала за ними, пока они весело смеялись; иногда садилась на траву и листала страницы книги, наверняка вслух читая сказки толпившимся вокруг Нее маленьким раздражающим, вечно смеющимся людям. И Феликс все рисовал и рисовал, каждый раз с трудом убеждая себя оторвать от Нее взгляд и вернуться к листам с набросками…       Феликс ездил на холм каждый день, но иногда Ее там не было. Лучшей частью такой неудачи было то, что Она возвращалась: иногда через неделю, иногда через несколько дней. И всегда Она приходила с разным количеством детей. Порой рядом с Ней кучковалось пятеро, но чаще не больше двух человек. Их объединяло только то, что они были веселы. И Феликс тоже чувствовал себя «веселым». По-своему веселым. Это больше напоминало замирающее от восторга сердце и безграничное вдохновение, которое всегда переполняло до краев, стоило Ей оказаться там, на том холме. В какой-то момент даже дети, до этого мешающие, стали неотъемлемой частью образа. В некотором роде Феликс к ним привык. Но однажды Она пришла одна… и тут же ушла. Это было так странно, что некоторое время Феликс просто ждал, затаив дыхание. Когда Она вернется? И где все дети? Что изменилось? — Здравствуйте, — раздался за спиной незнакомый мягкий голос, — я давно хотела подойти. Я Вас не отвлекаю?       Феликс неуверенно повернулся — взаимодействовать с людьми трудно, он никогда этого не хотел. Он не душа компании, ему тяжело разговаривать с кем-то. И стоило бы просто сказать, что он очень-очень занят, но что-то внутри заставило повернуться к девушке (а судя по голосу, говорила именно девушка) лицом. И… это была Она. Прямо перед ним стоял тот самый человек, который вдохновлял Феликса уже чуть больше года. — Я, — растерялся он даже сильнее, чем обычно и неловко опустил взгляд, разглядывая свои ботинки. Сердце стучало громко, то и дело болезненно ударяясь об ребра, и на секунду показалось, что и Она тоже слышит этот стук, — нет, все в порядке, — пробормотал Феликс, не зная, что ему стоит сказать. В каком-то метре от него стояла Она, и… он никогда даже не представлял, что нечто такое возможно. Он смотрел на Нее издалека, он рисовал Ее на бумаге, так и не решившись вновь написать портрет на холсте, но… говорить с Ней… в его голове не было и мысли об этом. — Вы рисуете здесь, да? — тепло, с нескрываемым интересом спросила Она и, не дав ответить, немного смущенно рассмеялась, — Довольно глупый вопрос. Я видела, что Вы именно это делаете… — Феликс постарался справиться с собой и посмотрел на Нее. Не в глаза конечно, но… на Нее, — И… может быть это прозвучит еще более глупо, но… Вы рисовали и меня тоже, да?       Это неправильно, Она не давала на это разрешения, промелькнуло в голове, и внутри все похолодело. Ему не стоило так делать, это некрасиво. Один раз ладно, но Феликс ведь занимался этим целый год. Наверняка это выглядит странно. — Простите за это, — хриплым и дрожащим от волнения голосом извинился Феликс и снова опустил глаза. — Что? — потерянно переспросила Она, и тут же, судя по четкой яркой тени, замахала руками, — Нет-нет, все хорошо. Это вообще-то довольно приятно, — Она слегка кашлянула, — И… могу я… взглянуть? — Что? — на этот раз изумился Феликс. Не могла же Она просить его показать то, что он рисовал? Или могла?.. — Если Вам не хочется, то все в порядке. Это Ваше право, — тут же тепло пояснила Она. — Не то чтобы не хочу, — удивительно честно сказал Феликс. Редко когда ему хотелось делиться с кем-то тем, что у него на душе на самом деле. А сейчас это казалось таким правильным, — Просто мне неудобно… Я не следил за Вами, правда! Просто… рисовал, — он в очередной раз замялся и сглотнул, — Вы меня вдохновляли… Очень… Она снова рассмеялась. На этот раз звонко и просто… красиво. В истинном, не обезличенном смысле этого слова. — Мой кузен художник, и он постоянно рисует все, что видит вокруг, все, что его хоть немного вдохновляет, — легко произнесла Она, будто бы они с Феликсом были старыми друзьями, которые делились друг с другом всем на свете, — И не всегда его Музы знали о том, что они Музы. Это правда плохо? — Не знаю, — неуверенно повел плечами Феликс.       Это был честный ответ. Он не очень хорошо понимал, что правильно, а что нет. Были какие-то очевидные вещи, но не эта. Правда ли странно писать кого-то, не получив разрешения? Вряд ли Феликс когда-либо получал его от холма, но вся кухня была увешена картинами с его изображением. Живые люди отличаются от мертвой природы, верно? Может и так, но Феликс никогда не считал природу «мертвой». Просто ее жизнь была почти неподвижной, часто тихой. А люди наоборот много двигались и шумели. Изображать их одна морока. Но Она словно была исключением. Феликс видел в этой девушке больше от природы, чем от человека. Она много двигалась, Она много смеялась вместе с детьми, но еще Она умела спокойно сидеть в тишине. Или стоять так неподвижно, как, например сейчас… Феликс нервно моргнул, когда поймал себя на том, что бесстыдно разглядывает Ее. — Ну… — смущенная то ли его взглядом, то ли чем-то еще, протянула Она, — Если Вас это успокоит, теперь я знаю о том, что я — Муза, — сказала Она так, что Феликс понял — она покраснела, — и совершенно не против.       Сложно было ответить что-то на это, потому что слишком трудно было поверить в происходящее. До сих пор все это казалось Феликсу сном: удивительным, прекрасным, ужасным сном. Этот разговор словно бы проходил не с другим человеком, а с кем-то гораздо выше, с кем-то настолько внеземным. — Я Уинни, — неожиданно продолжила Она и протянула руку. Но уже через мгновение, немного смешавшись, добавила, — вернее, я Уиннифред, но лучше просто Уинни. Неуверенно, боясь того, что от его прикосновения Она рассыпется, Феликс протянул руку в ответ. — Феликс, — кивнул он, не поднимая взгляд и продолжая разглядывать Ее ладонь, вложенную в его. Это нечто нереальное, нечто такое, чего не могло происходить прямо сейчас.       Так сильно хотелось просто остановить мгновение, сделать так, чтобы все просто застыло и не менялось никогда. Даже если Феликс сейчас смущен, даже если не решается поднять на Нее взгляд, когда Она так близко — все это неважно, все это меркнет перед чувством, которое он испытывал: перед тем трепетом и чем-то, напоминающим радость, перед теплом ее руки, доверчиво вложенной в его.       И этот момент хотелось изображать снова, снова и снова. Не линиями и фигурами, но буйством красок. Потому что Феликс никогда бы не смог как следует описать, что он испытывал — слишком сложное было чувство. Какой-то благоговейный страх смешанный со спокойствием и теплом. Казалось, еще секунда, и он провалится сквозь землю от стыда. Казалось, еще секунда, и он испытает то, чего не испытывал уже давно — счастье. — Феликс… красивое, — мягко заметила Она (называть Ее по имени Феликс бы вряд ли решился) и тихим шепотом произнесла его еще несколько раз на новый лад. Будто бы это был первый раз, когда она услышала это имя, будто бы Ей хотелось узнать, как оно будет лучше звучать. — Наверное, — неуверенно кивнул Феликс и усилием воли заставил себя отпустить Ее руку. Ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался, и Она уходила. И даже если он совершенно не знал, что сказать, ему хотелось это сделать. Сложно было понять, услышала Она его или нет, однако, это перестало быть важно, когда Она внезапно предложила: — Вообще-то, мне пора уходить, но я была бы рада снова встретиться. Ну и… посмотреть на Ваши работы, — Она казалась очень смущенной этой просьбой, — Если Вы придете сюда и завтра тоже, например.       Феликс сначала только незаметно качнул головой, но через несколько секунд смог выдавить из себя потерянное «да». С каждой минутой, с каждой новой фразой происходящее казалось все более… нереальным, все более невозможным. Однако все это было на самом деле: Она подошла к нему и попросила о встрече, Она не была против того, что он писал ее, Она интересовалась его картинами…       Феликс не знал, попрощалась ли Она, и не знал, попрощался ли он в ответ, потому что мысли были совсем далеко — они метались между тем, что произошло несколько минут назад и тем, что могло произойти завтра.