Ошибка округления

Бет стоит перед потрескавшимся в углу небольшим зеркалом, которое сама же, тяжело дыша и громко ругаясь, притащила в квартиру на четвёртый день проживания в Нью-Йорке. Она с полуулыбкой расправляет новую блузку — третью на этой неделе, а сегодня только четверг — и осторожно заправляет за ухо выбившиеся из укладки рыжие пряди. Пока её более пагубные зависимости оставались в тени (а сейчас ещё и в прошлом), это пристрастие блестело на обложках глянцевых журналов вспышками фотоаппаратов. Конечно, такую неприкрытую женственность многие продолжали тихо презирать, но Бет всегда с достоинством и поразительной гордостью вешала себе на грудь чужие насмешки и издёвки рядом с победными медалями. Она застывает на пару секунд, цепляется взглядом за его отражение в зеркале, а затем лишь раздражённо хмыкает себе под нос, не дождавшись реакции. Бенни не нужно на неё смотреть, чтобы знать, что делает Бет Хармон, — и это очень плохой знак. Он уже видел и прожил достаточно, чтобы понимать, что такое ничем хорошим не кончается. Слишком многое знать даже о себе крайне вредно, не то что о другом человеке.

***

Бет давно заняла куда больше места, чем одну выделенную ей полку в шкафу. На столе появились её кружки, на едва держащихся в стене крючках — пальто и плащи, а на полках в сыром обшарпанном туалете — пахнущие цветочными полями и алоэ вера баночки. Когда она уезжает, Бенни покупает ещё больше биографий гроссмейстеров, книг по миттельшпилю и сборников партий, даже берёт в библиотеке подшивки газет с упоминаниями хоть каких-либо шахматных турниров, но образовавшаяся пустота до конца всё равно не заполняется.

***

Под редкими не греющими лучами солнца волосы Бет наливаются пурпуром, становятся ярко-бордовыми, точно кленовый лист. Бенни бывал в Торонто несколько раз и всегда до вяжущего язык разочарования легко брал первое место Открытого турнира Северной Америки. Но в том городе было больше красок — не тех, что режут яркостью глаза, а приветливых и спокойно-пастельных. Торонто был свободен от гнетущей серости и смертельной ловушки чёрно-белой гаммы. Может, поэтому там и не нашлось того, кто был бы так же отчаянно одержим 64-мя квадратами, как он. Нет, как они. То, что ему вдруг вспомнился Торонто, да ещё и в каком-то невнятно-сентиментальном ключе — тоже очень плохой знак.

***

Бет наверняка бы идеально вписалась в широкие и светлые канадские улицы, усыпанные красными опавшими листьями. Как и в легкомысленный, под стать ей изящный Париж. Да и, если честно, в любой вечно движущийся многоликий мегаполис. Но она как всегда неожиданно и упрямо выбирает тошнотворно-опрятный и приторный, до зубного скрежета безупречный Лексингтон — воплощение американской мечты среднего класса. А здесь, в промозглом и шумном Нью-Йорке, остаётся о ней слишком живая память. И не только в небрежно забытом шёлковом платке с запахом французского дорогого парфюма. «Дьявол в деталях», — повторял ему скрипучим голосом глава школьного шахматного кружка, отчитывая за брошенные пешки. Нельзя было об этом забывать, а теперь уже, как ни старайся, не забудешь.

***

Бет аккуратно разламывает вилкой довольно жалкую на вид яичницу (приготовленную им из чувства вины за затянувшийся до четырёх утра разбор партии Лученко) и улыбается — не остро, не кокетливо, не с едкой ноткой сарказма, а широко, отчасти неловко, будто с непривычки поджимая уголки губ. И сердце Бенни стягивает стальная сеть, кажется, что она вот-вот разорвёт его на мелкие неровные кусочки, но за этой болью приходит странное тепло. Второй раз она так улыбается ему с фотографии в «Таймс» — щёки красные от мороза, к волнистым рыжим прядям прилипли снежинки. В третий — с обложки «Шахматы сегодня». «Шокирующая история успеха мирового чемпиона». И больше никогда вживую. — Справляюсь, — сдержанно отвечает на очередное «как дела?» Бенни.