Миры, где мы встречались

Паша просто сидел, потому что сделать что-то другое он сейчас был, кажется, не в силах. Смена закончилась, поэтому он позволил сидеть себе на лестнице, которая так, на всякий случай, была рядом с турболифтом. Через небольшие окошки проносились со скоростью пули и быстрее вселенные и звёзды. Они, по какой-то причине, сейчас мало интересовали молодого русского парнишку. Не так давно произошли последние события, унесшие не одну тысячу жизней, и он, конечно же, винил во всем этом самого себя. Кого, спрашивается, ещё? Чехов сидит на третьей ступеньке сто четвёртого пролёта от нужного ему, где есть каюта, спокойная и тихая. Где можно отдохнуть, или кусать до крови щёку, не закрывая глаза из-за тягостных мыслей и попасть в лапы Морфея лишь когда по земным меркам стукнет три ночи. — Ты чего тут? — раздаётся голос где-то сбоку, и Чехов дёргается, оглядываясь. Позади него, на шестой ступеньке сто пятого чужого пролёта, стоял Скотти. Шотландец смотрит на него внимательно своими большими умными глазами, словно фазеры прожигают живое существо, что настроено отнюдь не дружелюбно. Павел молчит, неопределённо пожимая плечами. — Не спится. — Бессонница? — Наверное. — Сходи к МакКою, — советует Монтгомери, хотя, откровенно сказать, он понимает, что дело тут совершенно не в отсутствии желания уснуть. Он знает, какого это — вдруг понять, что из-за того, что ты не успел сделать всё, как нужно, или сделал неправильно, могут многие пострадать. Он глава инженерной службы, и лишь ему и его подчинённым обязаны, что никто из них пока что не задохнулся из-за сломанного генератора, или не взорвался. У них у всех есть лишь капитан, но и у них у всех есть те же четыреста душ в подчинении. Доктора всех лечат, связисты всех понимают. Навигаторы помогают найти путь, но, судя по всему, Паша свой собственный ещё не отыскал. Или свернул не туда. — Малец, шёл бы ты спать, — произносит наконец Скотти, нарушая молчание и шевелясь. Он перешагивает, и оказывается на одной с ним ступеньке. Паша видит краем глаза чуть запыленные носки сапог. Монтгомери пытается понять его, осознать и перекинуть на себя чужие мысли, но его ещё не было тогда на корабле, когда энсин оказался, как ни странно, единственным, кто смог спасти хоть кого-то. Не смог бы — им бы достался другой капитан. Им бы достался другой рулевой. А семья осталась без одного родственника. Не смог бы — другая семья осталась бы вообще без никого. Что чувствует ребёнок, брошенный волею случая, не имея возможности вмешаться? Что чувствует ребёнок, теряя родителя?.. Паша мотает кудрявой головою. — Вероятно, вы правы, мистер Скотт, — он выдавливает из себя улыбку. Это так странно — понимать, что понимают тебя, хотя общение было сугубо говоря невербальным. Но от этого по-своему легче. Монтгомери важно кивает, мол, я всегда прав. Все всегда правы в своих убеждениях. На то они и свои. Чехов шагает навстречу любовно открывающему двери турболифту. — Spoko'no' nochi, — желает русский, уносясь вверх на целых сорок восемь этажей. Скотт задумчиво смотрит ему вслед. Не так уж это и просто — спокойно спать. Не с их работой.