Тепло твоего сердца

      Я не хотела оставаться на одном и том же месте, но и бессмысленно бродить вокруг да около смысла не видела. Вот так можно c легкостью определить сколько тебе осталось: если внутри пустота, значит ты мертв.       В тот день воздух начинал все больше холодать. Очередной выдох вырвался из груди белым паром, а потом постепенно рассеялся в пространстве. Ветер, тормошивший еще подвижные растения и деревья, все крепче бил по щекам. С утра вся земля покрывалась кристальным инеем, который легко похрустывал под ногами. Все застилалось белым покрывалом и готовилось к длительной спячке и отдыху, пряча от глаз уродливую, истерзанную почву.       За столько лет ее изъездило, испахало, истерзало человечество, и сейчас, когда наступила идеальная тишина, можно было услышать ее шепот, дыхание, стоны.       Время близилось к зиме, поэтому нужно было сменить одежду на более подходящую, соответственно для этого было необходимо выбраться в город. С мольбами, чтобы ненароком не нарваться на стадо, что забрело сюда из-за пожара или любого другого громкого звука.       Когда все только началось, крупные поселения превратились в места, что бесспорно сулили лишь погибель. Лишь спустя какие-то пол года, а того и больше, можно было надеяться вернуться из вылазки живым и не покусанным.       Некогда красивый город, если его еще можно было так назвать, был наполнен различными животными: собаками, лисами, птицами, ведь там появилось много чего съестного. К примеру человеческая плоть.       Они выклевывали глаза мертвецов, дрались за лишний кусочек мяса, вели себя как полноправные хозяева.Я же была их гостем, на которого они с подозрением и опаской озирались. Не отберу ли их добычу.       Найдя первый попавшийся магазин, зашла, как обычно, через разбитую витрину и, схватив куртку потеплее, скинула рюкзак для примерки. Она была на пару размеров большевата, но выбирать не приходилось и хорошо прошерстив помещение на наличие чего-то еще полезного, я вновь вышла на улицу.       Ветер ревел над ушами, заглушая биение моего сердца и шаги, которые обычно разносились эхом по кварталам, привлекая одиноких ходячих, отбившихся от стаи. Я пошла дальше по улице и заглянула в бывшую пекарню.       С того момента, как мои ноги ступили на улицы города, меня не покидало чувство, что тут я не одна. Что это? Животное? Страх? Паранойя? Или же человек?       Шумно вздохнув, я отвлеклась на ворон. В моей душе они всегда занимали особое место. Падальщики, но все же благородные.       Черные глазки-бусинки смотрели на меня или же в меня, а затем другая, которая сидела далеко вниз по улице, каркнула и взлетела. За ней последовали тысячи ее сородичей, создавая шум, хлопками своих крыльев и гортанным криком, и я поскользнулась, со всей силы приложившись головой об асфальт:       — Черт… — вырвалось. Руки тут же принялись потирать затылок, стараясь унять тупую боль.       Где-то в дали слышались стоны ходячих, парочки, которые скорее всего отбились от стаи или вовсе ее не нашли.       Чувство все усиливалось, мерзкое, противное и вынуждающее сердце пускаться в пляс. Мне не было страшно, но оставалось глупое ощущение тревоги, сосущее где-то под ложечкой.       Значит нужно действовать первой. Пытаюсь замести следы, я прячусь в магазине на втором этаже и бездыханно замираю, вглядываясь в улицу и слущая каждый скрип старого здания…       Проходит десять минут, двадцать, сорок… На холоде быстро начинает клонить в сон, а в моменты долгого затишья всегда кажется, что это просто твоя паранойя, но я слышу голос, который внутри кричит, что это не так. Он старше меня, старше самого старого человека, жившего на земле, он древний, подобно мифам о Богах. Это инстинкты. Это животные внутри каждого из нас.       Скука затишья перехватывает инициативу, и я наконец покидаю свое укрытие и иду вглубь города по улице, изучая каждый новый закоулок. Стараясь угомонить тревогу.       Сердце начинает стучать где-то в горле, мешая дышать, стараюсь не обращать на это чувство внимание и хоть как-то успокоиться. Руки сжимают кожаную рукоять ножа, следуя внутреннему кодексу — огнестрел для людей, холодное для ходячих.       Тонкий, едва уловимый скрип чужой подошвы, вынуждает резко вывернуть за угол, но не успев выставить вперед винтовку, раздается стеснительный стон воздуха.       Мой резкий крик разрезает звенящую тишину и, ударяясь о стены, разносится сиреной над городом. Из бедра торчит черная стрела, а девственно белое пространство вокруг быстро заполняется теплой кровью, которая, испаряясь, паром замирает в морозном воздухе.       - Кто к чертовой матери ты такая?! Дальше тьма…

***

      Придя в себя, я стараюсь осознать где нахожусь. Лежа на ровном и холодном бетоне, до меня доносится уютный шепот костра, одаривающий тело таким нужным теплом. Тело невольно начинает дрожать из-за боли и слабости. Даже с закрытыми веками, я ощущаю, как все пространство вращается вокруг с бешенной скоростью. Если бы не ледяной пол подо мной, я бы так сразу и не сказала где потолок.       — Я знаю, что ты очнулась, — сиплый голос прерывает безмолвие, и сердце пропускает удар. — Кто ты, к черту, такая? И какого хрена ты преследуешь меня? — Мужчина подошел вплотную, возвышаясь, подобно статуи свободы, которая давно превратилась в руины.       — Я… — открыла рот, но мой голос был беззвучным. — Я не преследую тебя… Я даже без понятия кто ты…       С трудом разлепив веки, удается получше рассмотреть силуэт мужчины с отросшими волосами, закрывающими глаза, отражающие блеск пламени. Мешковатая одежда нелепо на висела на крупном теле, но приоткрывала вид на ножную кобуру на бедре, которую он явно хотел мне продемонстрировать.       Мир сделал из нас безумцев, которые никому не могут доверять. Лишь слепо полагаться на инстинкты и внутреннее чутье. У нас ничего не осталось кроме интуиции, а это ровно то же самое, что с плотной повязкой на глазах пытаться забить гол Мануэлю Нойеру. Глупо.       Я была такой еще до их появления — никому не могла доверять. Вся жизнь меня учила этому. Начиная с детства, когда отец избил меня прикладом подаренного же мне автомата в двенадцать лет. Не сказать, что это было неожиданно, просто тогда он все время твердил:       «Никогда никому не верь! Все кругом предадут! Есть только ты!»       Аксиома, что он вбивал в меня, разносилась эхом, а моя кровь смешивалась с пылью его мастерской, крики ударялись о стены и замирали в ночной пустоте.       В глазах родного человека отражался свет уличного фонаря. В них не было ни ярости, ни ненависти, была лишь звенящая пустота, так казалось тогда.       Мужчина присел сбоку, схватив меня за куртку, грубым рывком оторвал от земли, и выкрикнул в прямо лицо:       — Ты врешь!       — Нет… — из груди вырвался глухой стон от острой боли в ноге и запястьях, что туго были перетянуты веревкой. Перед глазами все плыло, настолько, что меня начало слегка подташнивать. — Я, черт подери, тебя не знаю…       Мужчина разжал пальцы, и мое тело безвольно рухнуло на землю, вновь отбиваясь головой.       — Черт…       Все пространство вновь поглощает тьма.