Тепло твоего сердца

      Вторая камера, в которую привели Киру, напоминала бывшую кладовую. Тесное пространство, пропитанное запахом сырости и металла, едва ли было больше её комнаты в Хиллтопе. Серые стены местами вздулись от влаги, с них стекали тонкие струйки мутной жидкости, похожей на ржавчину, в углу стояла узкая кровать — с серым бельём и большим, поношенным одеялом. Не было ни окон, ни намёка на свет извне — только тусклая лампочка под потолком, которая тревожно мигала, словно тоже боялась оказаться здесь.       Кира огляделась. Ни шанса на побег. Каждая деталь, каждый звук — цепи, болты, узкие двери — всё кричало о невозможности свободы.       Минут через пятнадцать после того, как дверь с металлическим скрипом захлопнулась за спиной охраны, она вновь открылась. В проёме появилась темнокожая женщина — высокая, уверенная, с тележкой, на которой стояли баночки, флаконы, кисти и зеркала. Следом вошли двое мужчин с оружием — по одному с каждой стороны, тени без лиц.       Цепи на запястьях Киры лязгнули — и наконец щёлкнули замки. Свобода длиной в мгновение. Она машинально посмотрела на кожу рук, где от холодного металла остались красные следы — тонкие, болезненные линии, похожие на ожоги.       — Здравствуй, меня зовут Шерри, — произнесла женщина, голос у неё был мягкий, певучий, будто она пришла не в подвал, а в салон красоты. — Я знаю, каково тебе… — она едва заметно указала глазами на браслет на своей ноге. Такой же, как у Киры.       — Не болтать! — прорычал один из стражей, будто механически, по инструкции.       Шерри вскинула голову, в её взгляде мелькнула раздражённая сталь.       — Вы мешаете мне делать мою работу! Прежде чем создать образ, я должна узнать характер, не так ли? — ответила она тоном женщины, которая привыкла спорить даже с дулом у виска.       Кира посмотрела на неё внимательнее, легко ухмыльнувшись. Ей было не больше тридцати пяти — гладкая кожа, черные кудри, собранные в облако, густо подведённые глаза, ярко-красные тени, фиолетовая помада. Всё в ней говорило: «я выжила здесь, став частью их мира».       — Привет, — тихо произнесла Кира, ощупывая взглядом новую знакомую.       — Как твоё имя, детка? — Шерри начала раскладывать свои инструменты, шурша флаконами. — Не бойся, я не причиню боли, разве что ткну тушью в глаз — случайно. — Она легко рассмеялась, и этот смех показался Кире особенно странным — знакомым, словно отголосок прошлого.       — Кира, — коротко ответила она, с выражением лица человека, который что-то пытался вспомнить.       — Кира, значит… — женщина улыбнулась, словно пробуя имя на вкус. — Моё дело — придумать тебе образ для шоу. — она повернулась к охранникам, словно отдавая распоряжения на съемочной площадке. — Её волосы — визитная карточка. Завить сильнее, подчеркнуть цвет. И приготовьте ванну.       Мужчины обменялись взглядами, недовольно цокнули, но главный всё же махнул рукой, и один из них ушёл.       — Тебе повезло меньше, чем мне, крошка, — продолжила Шерри, приглушённо, когда дверь снова захлопнулась. — Я — всего лишь визажист и стилист для них. — она бросила взгляд в сторону. — А ты, видимо, их новое мясо. - Кира не ответила. Её взгляд стал твёрже. — Знаешь, что за шоу, да? — Шерри остановилась, прищурившись.       Кира покачала головой.       — Типо гладиаторские бои, — сказала та наконец, и её голос дрогнул. — Люди сражаются друг с другом ради забавы. Толпа орёт, делает ставки, пьёт, смеётся… и кто-то умирает. — она тяжело вздохнула. — Надеюсь, ты сильная. Похоже, тебе просто не повезло оказаться здесь.       Кира уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но дверь снова распахнулась. На пол у её ног упало чистое полотенце.       — Вставай, — приказал главный страж. — Пойдёшь без цепей, но не вздумай злить меня. — он поднял руку, в которой был пульт. Маленький, ничем не примечательный предмет, но для неё — это был приговор.       Кира поднялась. Металл звякнул, и звук её шагов эхом разлетелся по коридору.       Коридор был длинным, и тусклые лампы над головой создавали ритм: свет — тень — свет — тень. На стенах виднелись двери, каждая — с замком, каждая — чья-то судьба. Где-то шевелился воздух, где-то раздавался приглушённый стон, а за одним из люков кто-то молился.       Кира шла молча. Мысли гудели, как пчелиный рой: план побега, оценка расстояний, количество охраны, расположение камер. Всё, что можно было бы использовать. Но чем дальше она шла, тем сильнее понимала — шансов нет. Никаких.       Её глаза чуть прищурились. В них не было страха. Только холодный блеск решимости.       — Слушайте, — голос Шерри прозвучал твёрдо, с лёгкой ноткой раздражения, — это вам не мужиков намывать. Не стесняй её. Всё же Кира — человек.       Мужчины переглянулись, цокнули языками и нехотя вышли. Один из них нарочно захлопнул дверь сильнее, чем следовало, и от удара по полу пробежала дрожь. Когда тишина заполнила комнату, Шерри выдохнула и, словно сбросив маску, устало прислонилась к стене.       — Ненавижу всё это, — тихо, но с настоящей болью сказала она. — Позволь, я помогу тебе вымыться. Потом займусь твоими волосами, макияжем. Сегодня твой первый бой, Кира. Ты должна быть… просто очень сильной. Ты выглядишь хорошей девчонкой. А большинство тут сброд. Убивай. Не бойся.       Слово «убивай» отдалось в теле холодом. Оно звучало так обыденно из её уст, но для Киры — было приговором. Словно стрелки часов бешено закрутились в обратную сторону, возвращая ее к тому, что всегда вбивал в нее отец. А его фигура нагло и гордо ухмылялась.       — Но зачем?.. — спросила она, стягивая с себя свитер. Голос дрогнул, будто предал её.       Она взглянула на футболку — тёмно-коричневую, с крошечным пятном засохшей крови. Не её крови. Его. Диксона. Внутри что-то сжалось, больно и неотвратимо. Ночь, проведённая рядом с ним, когда она каждые пять минут проверяла дыхание, теперь казалась сном, который не повторится. Ткань всё ещё пахла им. Дым, дизель, лес и та едва уловимая нота — чисто его, ни с чем не сравнимая. Запах дома, которого больше нет.       Ком подкатил к горлу, острый, как осколок стекла. Слёзы застилали кафель, размывая чёткие линии пола.       — Малышка… — прошептала Шерри. Голос прозвучал мягко, как детонатор, взрывающий то, что и так было на грани.       Кира опустилась на колени. Её пальцы сжали ткань майки, прижимая к лицу, будто вдыхая последний глоток воздуха, который связывал её с прошлым. Слёзы катились свободно — горячие, беспощадные. Запах Дэрила мучил, убивал, вонзался в сердце тысячу раз, разбивая его. Шоколадные волосы, его глаза — светлые, глубокие, в которых можно было утонуть и не захотеть всплывать.       Она плакала не о себе. Плакала о нём. О том, что, возможно, больше не увидит. О том, как всё могло быть — если бы не война, не потери, не этот чёртов мир.       Темная ночь. Звездное небо. Одна сигарета на двоих, которая дымкой застилает улыбки. Старый пикап, в котором они бы валялись, держась за руки. Все это фантазии.       С каждым всхлипом перед ней всплывали обрывки: его руки, крепкие и тёплые; губы, чуть обветренные, но мягкие, когда он улыбался; тяжёлое дыхание у её шеи в ту ночь. Он был добр, несмотря на всё, что пережил. Добрый, как те, кто умеет убивать, но не хотят.       Она любила его. Не вслепую, не случайно — всем, что у неё оставалось. И теперь эта любовь рвала изнутри, обнажая старые шрамы.       Тёплая ладонь легла ей на спину. Шерри не произнесла ни слова, просто гладила — медленно, ритмично, будто успокаивая дикое сердце. Её объятия не были спасением, но были чем-то живым. В этом холодном аду — человеческое прикосновение.       Слёзы текли, и Кира позволила себе не сдерживаться. Она утопала в собственном рыдании, растворяясь между прошлым и настоящим. Хотелось кричать, но голос застрял в горле. Хотелось умереть — но нельзя. Потому что где-то там, за стенами этого проклятого места, всё ещё был он.       Шерри помогла ей подняться. Всё делала молча: включила воду, достала мыло, подала полотенце. Когда Кира погрузила руки в тёплую жидкость, кожа дрогнула — слишком давно она не чувствовала тепла, не от холода, а от чего-то, что напоминало жизнь.       Шерри помогла вымыться. Бережно, словно ребенку. Затем нанесла на волосы густое средство с запахом трав, высушила феном, ловко завивая пряди, превращая рыжие волны в огненные кольца. Поправила локоны, подрисовала глаза — добавив глубины, которой у Киры и без того хватало. Подобрала одежду.       — Тебе очень подходит, — тихо сказала Шерри, протягивая небольшое овальное зеркало. Её голос был почти материнским, в нём звучала усталость человека, который слишком часто наряжал обречённых. Но в этот раз, в нем словно мелькнула надежда.       Кира взяла зеркало с безучастным движением. В отражении — чужое лицо. Безжизненный взгляд, пустой, как зимнее небо над развалинами. Яркий макияж был слишком контрастным для её усталых черт — как венок на свежей могиле. Черные стрелки вытягивали глаза, придавая им хищное выражение; густые тени усиливали глубину, а ярко-красная помада превращала губы в рану, не успевшую зажить.       Маренговые глаза — этот странный цвет, в котором плавали оттенки зелёного, серого и синего, — теперь казались ледяными камнями. Они отражали всё, кроме жизни. Её волосы, рыжие, цвета кирпича, после укладки закрутились сильнее, падая на скулы, острые, как лезвия ножа.       — Спасибо, — произнесла Кира глухо, словно слова пришлось выдавливать сквозь туман.       — Не за что, милая, — ответила Шерри, и её улыбка была слишком доброй для этого места, слишком человечной, слишком знакомой. — Надеюсь, это не последняя наша встреча. Если ты сегодня победишь, мне разрешат прийти снова. — Она шагнула ближе и обняла Киру. Бережно, осторожно, как обнимают того, кто уже стоит одной ногой в бездне.       В этих объятиях было тепло, которого Кира не ждала. Настоящее. Настолько, что сердце болезненно сжалось.       — Макияж не смоется пару дней, — тихо добавила Шерри. — Это нормально. Не бойся… До встречи, Кира.       — До встречи, — эхом отозвалась она, глядя, как женщина уходит.       Не "пока", а "до встречи", потому что знала, как закончится бой.       Двери закрылись с гулким ударом, будто забили последний гвоздь в крышку гроба. Тяжелый звук прокатился по комнате, отразился от стен и повис в воздухе. Наступила тишина. Тяжёлая, вязкая, в которой даже дыхание казалось предательством.       Кира сидела на кровати, опустив взгляд на свои руки. Кожа — карта шрамов.       Предплечья были усыпаны ожогами, тонкими белыми линиями порезов. На внутренней стороне — тот самый след от прижжённой сигареты, оставленный много лет назад и более новый. Она помнила каждую боль, как помнят родинки. Это был её язык, её прошлое, её немая история.       Перед глазами всплыл Дэрил — крыша, разговор, его глаза, полные непонимания и заботы. Он тогда взял её за руку, коснулся именно этого следа...       Теперь это воспоминание жгло сильнее любого ожога.       Мир за стеной гудел — шаги, голоса, лязг металла. Там, где-то далеко, жизнь шла своим чередом. Здесь же — время застыло. Каждая секунда растягивалась, превращаясь в век.       Кира провела пальцами по лицу, по холодной коже, чувствуя под слоем макияжа собственное дыхание, которое дрожало. Всё казалось ненастоящим — грим, одежда, даже тело. Только боль была подлинной.       А затем яркая вспышка - улыбка Шерри. Она была похожа на улыбку одной из ее подруг - медсестер. Без кровного родства, а просто читалось в мимике.       Доктор выдохнула, губы растянулись...       Как будто прошлое в ее голове, обрело реальный голос.       Она хотела домой... Но теперь что-то незримое, что-то с того света, словно давало чуть больше надежды. POV Крис.       Я стоял на верхних трибунах, среди гомона, криков и запаха пота, железа и крови. Казалось, воздух сам дрожал от накала. Толпа ревела, требуя зрелища, но я не слышал ничего, кроме собственного дыхания и глухого биения сердца.       Сегодня всё было иначе. Я видел сотни боёв. Люди здесь умирали каждый день — быстро, глупо, часто без шанса даже вдохнуть второй раз. Но сейчас...       Сейчас я волновался. По-настоящему.       Люди часто попадали сюда из-за своей же глупости, из-за безвыходности и были даже те, кто по своему желанию. Достигнув определенного уровня тебя обхаживают, как короля. Массажи, ванны, лучшая еда, женщины. Все, чтобы ты лучше демонстрировал себя в поединках.       Но рыжую предали на моих глазах...       Гонг ударил с хриплым звоном. Толпа взорвалась криками, и массивные двери стали открываться. Сквозь железные решетки проглядывала арена — круглая, из грубого бетона, засыпанная песком, местами запёкшимся от крови.       У Киры был первый уровень. Почти все поставили на её смерть. Её противница — Эрика, беловолосая психопатка, что с удовольствием убивала ради аплодисментов. Ее притащили сюда за то, что взорвала часть забора гильдии, привлеча ходячих. Когда-то подрывница, чей смех был хуже лезвия. Люди её обожали. Она питалась вниманием толпы, жила им.       Но когда на арену ступила рыжая — всё вокруг будто замерло.       Она двигалась медленно, почти грациозно, как хищница, впервые вошедшая в клетку к курице. Её рыжие волосы, завитые в огненные локоны, сверкали под светом прожекторов. Одежда — простая, почти импровизированная: чёрный короткий халат в азиатском стиле, переброшенный через одно плечо, повязка на груди, свободные бриджи и красные полу-перчатки.       В руке — чёрная катана. Лезвие отражало холодный свет, будто само несло в себе дыхание зимы.       На противоположной стороне арены Эрика уже купалась в овациях. Её белые волосы рассыпались по плечам, глаза сверкали безумием, неконтролируемым. На губах — улыбка, от которой даже воздух становился холоднее.       — Мелкая сука! — заорала она, перекрывая крики толпы. — Что ты можешь мне сделать?!       Но девушка молчала. Только спокойно откинула волосы, собирая их в высокий хвост. Медные пряди блеснули в свете, и на спине, под движением света, проявились шрамы — длинные, грубые, будто оставленные когтями чудовища. Толпа притихла.       Я сглотнул. Она знала, что все поставили против неё, знала, что выходит туда, где никто не выживает. Но в её взгляде не было ни капли страха.       Только холод.       — Уродина! У тебя нет шансов! — Эрика рассмеялась.       Второй удар гонга. Глухо. Судьбоносно.       - С правой стороны ринга - Эрика! - вещал голос ведущего, громко и праздно, - Все ее знают! Любимица судьбы и жестокая беспощадная Харли Квин! - люди радостно закричали, приветствуя, выжидая, как всегда жаркой бойни, - С левой - новенькая! Имя она своего не назвала, поэтому... Поприветствуйте - Новая Алая Звезда, не падающая ниц!       Девушка подняла голову, слов я не услышал, но по губам прочитал: "Что за хуйня?"       Эрика пошла первой — стремительно, с кастетами-ножами в обеих руках. Металл сверкнул, воздух засвистел. Звезда не двинулась. Лишь вытащила меч. Тихо. Ритуально. Свет скользнул по стали и на секунду ослепил противницу.       Я не слышал ничего, что говорила девушка, ее губы двигались, толпа кричала, и голос тонул в этом шуме.       - По правилам, первый бой всегда должен кончиться смертью! - продолжал вещать динамик, - Кто же сегодня лишиться жизни?       Я искренне болел и переживал за рыжую, стараясь не подавать виду. Шон, скрестив руки на груди стоял, закусывая нижнюю губу. Он понимал, что сейчас мог серьезно обломаться, ведь его «примирительный подарок» поставили против грозного соперника. А у него не было никакой уверенности в том, что все пойдет по его плану.       — Уродина, у тебя нет и шансов! - кричала со сцены блондинка.       Однако Звезда не двигалась. Она застыла на месте, сжимая свой японский меч, словно монолит, словно изваяние, созданное людьми, в память о древней Богине Смерти.       Это не было не нерешительностью и страхом, это была профессиональная холодность, чтение противника.       Блондинка ринулась вперед, не желая медлить. Мгновение — и катана описала дугу. Эрика ответила ножом, металл встретился с металлом, и воздух вспыхнул искрами. Толпа взревела.       Удар — рыжая отходит в сторону, почти танцуя. Её движения были точными, экономными, словно она заранее знала каждый шаг противницы и не желала растрачиваться на мелочи.       — Нападай, крыса! — кричала девушка, до предела уверенная в себе.       Эрика резко метнула горсть песка. Хитрый трюк — её фирменный приём. Песок ударил в глаза рыжей. Толпа взвыла, кто-то засвистел. Она зажмурилась, но не растерялась.       Отступила, выставила клинок вперёд, двигаясь на звук, на дыхание. На лице её заиграла усмешка. Холодная, почти дьявольская.       - Кажется наша непобедимая Эрика вновь давит на противницу! - подметил ведущий, - Кажется, что имя получше нам придумывать и не придется!       Люди рассмеялись.       Блондинка ринулась вновь. Клинки мелькали, как молнии. Кира уворачивалась, скользила по арене, будто танцовщица в ритуальном вальсе.       Эрика засмеялась, уже чувствуя вкус победы, но не успела сделать шаг. Резкий удар ноги — и беловолосую отбросило назад.       Толпа ревела, как один живой зверь — тысячи голосов сливались в грохочущую бурю. Крики, свисты, топот ног — воздух дрожал от нетерпения. Люди требовали крови. Но бой шёл не так, как обычно. В нём не было привычного хаоса, того пьянящего веселья, к которому публика привыкла.       Обычно Эрика превращала поединки в кровавый спектакль. Она играла с жертвой, наслаждалась их страхом, заставляла ползать по песку и умолять о пощаде. Толпа любила её за это. Но сейчас что-то пошло не так. Новенькая не играла по её правилам.       Звезда стояла прямо, всё ещё моргая, стирая ладонью песок из глаз. На ресницах оставались крупинки. Дышала ровно. Рука на катане не дрожала.       Эрика уже поднялась. В её взгляде плескалась ярость. Плечи ходили вверх-вниз — тяжёлое дыхание, нервный оскал. Она не привыкла, чтобы против неё стояли спокойно. Её злило само спокойствие этой рыжей.       Они начали кружить, мерно, будто два волка, обнюхивающих друг друга перед схваткой. Каждый шаг поднимал облачка пыли. Свет прожекторов резал песок, бросая длинные тени на бетонные стены.       Я стоял, не дыша. Всё внимание — на неё. На то, как Звезда двигалась. Её тело было словно пружина, сжатая до предела. Мышцы — под кожей, под тонкой повязкой — играли, как натянутые струны. Любое неверное движение могло стоить жизни.       Эрика сделала первый выпад — резко, по-кошачьи, с хриплым криком. Клинки сверкнули, рассекли воздух, но наткнулись на пустоту. Кира ушла вбок, развернувшись всем корпусом. Песок взметнулся под её ногами, и катана описала дугу — быструю, как дыхание. Искра — металл встретился с металлом.       Беловолосая зарычала, пытаясь врезать снова. Её движения были быстрыми, но резкими, грубыми, все более неряшливыми. Она била из злости. А Кира — из расчёта. Каждое её движение было точным, чистым, без излишков. Словно она не дралась, а танцевала.       Они сошлись вплотную, и арена зазвенела от металла. Искры, пыль, дыхание, всплеск крови. Один из ударов Эрики рассёк Кире плечо — тонкая, алая линия, как штрих художника на холсте. Рыжая даже не вздрогнула.       Публика закричала — кто-то от восторга, кто-то от страха. Люди вставали, спорили, хлопали, но на арене этого шума будто не существовало. Там было только дыхание и ритм стали.       Эрика ударила ногой, Кира отбила, поднырнула под руку, сделала шаг назад. Их глаза встретились — зелёное пламя против бешеного льда. На миг время остановилось.       И вдруг — движение. Одно, плавное, но с силой урагана.       Катана сверкнула. Воздух будто взвыл от резкого свиста стали.       А потом — тишина.       Эрика стояла, моргнула, будто не поняла, что случилось. Потом её тело обмякло, а голова отделилась, падая на песок с глухим, плотным звуком.       Кровь ударила фонтаном. Алое пятно растеклось по арене, заливая песок. Толпа на мгновение ослепла от шока — те самые крики восторга захлебнулись в глотках.       Кира стояла над телом. Её лицо оставалось каменным, без злости, без радости. Только усталость в глазах. Медленно, спокойно, она шагнула вперёд, опустилась на одно колено и коротким, выверенным движением проткнула мозг — чтобы не ожил.       Песок под её ногами потемнел. Катана звякнула, когда она стерла кровь о чёрный топ мёртвой противницы. Затем — убрала меч в ножны, одним точным жестом, прошлась ладонью по рукояти, погладив. Словно это был не клинок несущий смерть, а кошечка - фамильяр.       — О, да… — взревел Шон, захлопав в ладони. Его джокер разыгрался козырной картой.       Толпа подхватила его восторг: рев, топот, свист — всё слилось в дикий, первобытный гул. Люди кричали, бросали вверх руки, деньги, фляги — как будто это был праздник. Праздник крови. А девушка улыбалась... Так спокойно и тихо... Чему-то своему.       - У нас победитель! Алая... - ведущий замялся, явно слушая кого-то, а затем продолжил, - Яркая и горячая, спокойная, как сама судьба! Валькирия смерти!       Я не мог отвести взгляда.       Она стояла посреди арены — хрупкая, но в этот момент казалась тяжелее любого из нас. Девушка, едва доходящая мне до плеча, — и всё же она сейчас возвышалась над всеми.       Дыхание рыжей было ровным, глаза — спокойными, холодными, как утренний лёд на реке. Ни одной эмоции. Ни удовлетворения, ни облегчения, ни гордости. Только тишина внутри. Та тишина, что бывает после грозы, когда всё живое затаивается, не зная, можно ли уже выдохнуть.       Кира склонилась, протянула руку и осторожно вытерла песок и кровь с лица. Медленно, методично, будто вычищала не кровь, а грех.       Каждое её движение было плавным, отточенным, будто жило в ней. Казалось, она не убила — она освободила. И это, наверное, пугало больше всего.       Толпа орала, звала её имя, а она стояла молча. Ни улыбки, ни взгляда в сторону зрителей. Только один раз — один-единственный — подняла глаза.       И эти глаза нашли меня.       Холод прошёл по позвоночнику, будто кто-то выстрелил прямо в грудь. Океан, словно омут, в котором тонет разум. В них не было вызова, не было страха. Только… осознание. Как будто она знала, что я здесь. Что я вижу. Что я — часть этой грязи, в которую её бросили.       Кто она? Откуда в ней такая сила, такая хрупкая безжалостность? Почему каждое её движение выглядит не как борьба за жизнь, а как часть жизни?       Я не знал ответов. Но знал точно одно: эта девушка — не просто участница бойни. Она буря, спрятанная под тонкой кожей. И если кто-то решит встать у неё на пути — его сметёт.       Ее брови дрогнули и свелись у переносицы. И в тот момент я понял — если она выберется из этого ада, то не потому, что её пощадят. А потому, что весь этот мир слишком слаб, чтобы удержать саму Смерть.