Тепло твоего сердца

POV Крис.       У девушки было два состояния: она либо спала, словно утопая в бездонном море забытья, либо сидела у окна, глядя куда-то вдаль сквозь танец белого, немого снега. Снежинки за стеклом кружились в медленном вальсе, оседая на стекле, словно души тех, кто когда-то был рядом. Свет, падающий на её лицо, делал кожу призрачно-бледной, почти прозрачной. Было больно смотреть на неё.       Не из-за синяков, что проступали на шее и запястьях — тёмных, болезненных пятен, будто чьи-то метки. Нет. Больно было из-за глаз. Синие, глубокие, как бушующей в своей скорби океан. В них больше не отражалось ничего: ни страха, ни надежды, ни гнева. Лишь холодная тишина, как после взрыва, когда всё живое вокруг замолкает.       Её предали свои. Она осталась одна — без дома, без имени, без права на гнев. И всё же внутри неё теплилось нечто, что невозможно было задушить. Сила. Гордость. Тот внутренний стержень, что заставляет даже мёртвого встать, если он верит, что должен.       Когда грузовик наконец остановился, скрип тормозов пронзил тишину, как крик. Дверь распахнулась, и порыв ветра ворвался внутрь, ударив морозом по лицу. Шон подошёл к ней, грубо схватил цепи, отстегнул, потянул за руку. Девушка встала.       Встала так, будто это был не приказ — а выбор. Выпрямила спину, подбородок взлетел вверх, плечи — ровно, взгляд — прямо. Она стояла перед ними, босая, исхудавшая, израненная, но казалось, что именно она хозяйка положения. Взгляд победительницы. Та, кто уже проиграла всё — и потому больше не боится.       — Шон, — произнёс Майкл, босс, медленно приближаясь, и в его голосе слышалось лёгкое раздражение.       — Я привёз тебе подарок, — усмехнулся тот, потрясая звенящими цепями.       — Думаешь, какая-то девка спасёт тебя от твоих проступков? — в голосе Майкла сквозило холодное превосходство.       — Смотря какая, — хитро прищурился Шон. — Эта подойдёт. Для шоу.       Босс вскинул бровь.       — Она девушка.       — Зато какая, — с довольной ухмылкой ответил Шон.       Я стоял в стороне, наблюдая. Мне было не по себе. Я понимал, зачем её сюда везли, но когда видишь перед собой живого человека — не абстрактную пленницу, не вещь, — осознание становится невыносимым. Девушка выглядела так, будто внутри неё горит тихий огонь, от которого не останется ничего, если дотронешься.       — Что она умеет? — спросил Майкл, обходя пленницу кругом, как волк, оценивающий добычу. Он разглядывал её руки, лицо, плечи — с хищным интересом, но без похоти. Как охотник, изучающий зверя, который может укусить.       Шон протянул катану — чёрную, затянутую в ножны, с матовым окрасом. Металл был холоден, как сама смерть.       — Это её оружие, — произнёс он с фальшивым почтением.       В ту же секунду пустые глаза Киры сверкнули. Как молния среди туч.       Всё произошло в одно мгновение — слишком быстро, чтобы понять. В воздухе мелькнуло движение, и вдруг Шон, будто подкошенный, рухнул на землю, задыхаясь, хватаясь за воздух. Катана блеснула. Лезвие упёрлось в горло Майкла, который поднял руки.       Она стояла, дыша ровно, будто не двигалась вовсе. Сталь у её горла отражала свет, а глаза — только холод.       Вокруг щёлкнули затворы. На неё нацелилось с десяток стволов. Воздух натянулся, как струна. Ещё миг — и всё закончится.       Но Майкл махнул рукой.       — Опустить оружие.       Мужчины замерли.       Он подошёл ближе, глядя на неё с интересом, как на редкий экспонат.       — Как твоё имя?       Но девушка ничего не ответила. Одеяло соскользнуло с плеч, являя изможденный силуэт. На блеклом свете уличных фонарей, которые должны были разгонять тьму бескрайней ночи, из под майки, которая ей была не по размеру, ее кожа бледная, выставила на показ шрамы на предплечьях.       Не ровные полоски на запястьях, по которым можно сказать, что девчонка была ранима, и когда-то забавлялась с лезвием. Это было иное... Будто кто-то вырывал плоть из нее живьем, словно выжженная кожа, была не проклятием, а символом того, что мы пытаемся запереть в клетку и подчинить саму смерть.       И в этой безмолвной тишине, тьме, окутавшей ее лучше, чем тряпичное покрывало. На одно мгновение, мне показалось, что хлопнули огромные крылья. Черные, как бездна.       Майкл улыбнулся уголком рта.              — Мне нравится. — Он повернулся к остальным. — Считай, Шон, ты извинился. Введите её во вторую камеру. И отправьте к ней Шерри.       Рыжая рванула вперёд, но в тот же миг воздух разорвал короткий треск. Её тело выгнулось дугой. Электрический ток прошёл по позвоночнику, сверкнув в глазах белым. Катана выпала из руки, звякнув об бетон.       Она упала, как кукла, обмякшая, безвольно скользнув на холодный пол.       Цепи звякнули. END POV       Следов не было. Только белое безмолвие, тянущееся до самого горизонта, и ветер, который выл, как зверь, потерявший свою стаю. Дорога, укутанная снегом, казалась бесконечной, будто сама земля прятала от него правду. Дэрил стоял посреди этого холода, молчаливый, напряжённый, как тетива, готовая лопнуть. Пёс обнюхивал землю, цепляясь носом за слабые следы, но те обрывались, как и всё остальное в этой проклятой жизни.       Он подошёл к машинам, стоявшим у кромки дороги. Снег на одной был счищен больше, чем на других. Мелочь, которую обычный человек не заметил бы. Но не он.       Пальцы дрожали не от холода, когда он открыл дверцу. Салон был пуст, но на пассажирском сидении — рыжий, волнистый волос.       Он будто вспыхнул в зимнем свете, как крошечное пламя. Её пламя.       Сердце ухнуло вниз. В груди стало тяжело дышать.       — Дэрил… Это я. — Голос за спиной. Тот, который он когда-то считал надёжным. Тот, что звучал рядом в самые тёмные ночи.       Он не повернулся сразу. Просто закрыл глаза.       — Мне пришлось.       Дэрил выдохнул, но воздух не приносил облегчения.       — Что ты сделала? — голос низкий, глухой, пропитанный злостью, но под ней — страх. Настоящий.       Он знал ответ, но надеялся, что ошибается. Хоть раз. Хоть в этот раз.       Кэрол стояла позади, ссутулившись, с руками, застывшими у груди. Снежинки падали на её волосы, на лицо, которое казалось ещё старше, усталей.       - Ты не знаешь этих людей. Я следила за ними... Еще хуже, чем Спасители. Нам грозила опасность. — слова звучали как оправдание, не как правда. — Они предложили сделку. Отдаю Киру — никто не пострадает.       Он резко обернулся.       — Это шутка? — спросил тихо, но в каждом звуке было столько металла, что воздух словно звенел.       Она опустила глаза.       — Нет.       Где-то внутри него что-то оборвалось. Не громко, не с болью — просто перестало быть. Все тело задрожало.       — Где их лагерь? — его голос теперь был рычанием, хрипом зверя, загнанного в угол.       — Не нужно, Дэрил, прошу… — её голос сорвался на шёпот. — Ты не понимаешь, мы спасли столько людей! Столько семей!       — Где?! — он почти закричал. В груди всё кипело. Её слова били по ушам, как яд.       — Не так далеко отсюда. Дэрил, прости! — в её глазах блестели слёзы, но он видел — это не раскаяние. Это страх. Женщина затряслась, зарываясь пальцами в собственные волосы, готова вырвать. - Прости...       Он шагнул ближе.       — Отойди.       Она послушалась. Даже не пыталась возразить. Утопая в собственной истерике.       Все те эмоции, тлеющие, внутри вырвались наружу, в тот момент, когда она увидела боль в глазах друга. Тот, который уже потерял брата, который терял так много... Всегда был нужен, но не любим кем-то так, как был достоин.       Кэрол думала, что Кира лишь забава. Лишь интерес - симпатичная, услада для глаз, которую сейчас можно было встретить сейчас, как звонок телефона. Рыжие кудри, женская фигура, похожая на сдобное тесто, в которое хочется погрузить пальцы - пережиток из прошлого, когда таких можно было встретить на улицах города, которые не выжили, потому что не были приспособлены марать руки в грязи.       Но когда Кэрол увидела в глазах лучника то, что никогда не видела прежде, поняла, как ошибалась. Осознание пришло, как ледяная вода, внезапно выплеснувшаяся в лицо по утру. Он не видел всего того, что женщина представляла. Диксон не был опьянен внешностью, он был болен ее душой.       — Ты отвезёшь меня туда. — сказал он холодно.       Она кивнула. Слёзы катились по лицу, но Дэрил не видел в них ничего. Ни тепла, ни сожаления. Только пустоту.       Они сели в машину. Пёс прыгнул на заднее сиденье, настороженный, будто и он чувствовал тяжесть между ними.       Мотор завёлся. Дорога снова потянулась под колёса. Снег за окном летел косыми струями, как будто сам мир пытался стереть следы их пути.       — Знаешь… — начал он спустя минуту. — Когда мы впервые приехали в Королевство, я отговаривал Киру насчёт тебя. Но она… Она видела в тебе свет. Говорила, что ты просто боишься. Что ты хорошая. - неровный выдох пропитанный болью, остался в памяти воздуха, - Я знаю тебя так долго... Мы прошли через все это вместе. Как ты могла?       - Я думала она для тебя лишь...       - Лишь мелочь, как для Тайриза? - яд пропитал каждое слово.       Кэрол сжала руль так, что побелели костяшки пальцев.       — Я хотела защитить всех, Дэрил. Я всегда старалась…       — За счёт других? — его голос стал ледяным. — Ты защищаешь не людей, Кэрол. Ты защищаешь себя. Свою вину. Своё прошлое. И каждый раз прячешься за благими намерениями.       Она отвернулась, кусая губу, но он продолжал, не давая ей шанса заговорить:       — Как тогда. Когда ты убила Карен. Помнишь? Это тоже было "ради всех". Но в итоге ты просто сожгла всё вокруг.       Тишина легла между ними, глухая, удушливая. Только шум дороги и слабое поскуливание пса сзади.       — Он сказал, что если я отдам только её, то они не тронут никого больше… — вдруг прошептала она. — Кира сильная. Она справится.       Шатен повернул голову, в его взгляде не было ни капли сочувствия. Мувствовал отвращение к той слабости, о которой все время знал, но предпочитал думать, что это сила.       — Кира — человек. Живой. Ты отдала её не врагу — ты отдала её чудовищам, которых сама боялась. На смерть. И теперь называешь это решением?       — Она… она выживет, я верю.       — Веришь? — он хрипло рассмеялся. — Ты веришь, потому что не хочешь чувствовать себя убийцей. Но, чёрт возьми, Кэрол — ты ею стала. Опять.       Она отвела взгляд. Ветер завывал, будто плакал за них обоих.       Они ехали долго. Молчали. Внутри него всё ломалось, как лед под ногами. Каждый новый вдох был болью.       Перед глазами — вспышки: огонь, её улыбка, её руки в крови, её голос, хриплый, но уверенный.       «Я не позволю тебе умереть, Дэрил.»       А теперь — тишина.       Дэрил уставился в окно, пытаясь вырваться из кружащегося в голове образа, который преследовал его на каждом шагу. Она была везде: за поворотом, среди ветвей, в каждом тёплом сосуде дымки, что поднимался от его собственного дыхания. Невольный силуэт её рыжих волос рождался в машине, в воронке снежной равнины, в пустоте между деревьями — и сжимал ему грудь так, будто оторвали кусок плоти.       Белая бездна полей тянулась до горизонта, холод врезался в лицо, как шрапнель. Воздух резал лёгкие, с каждым вдохом превращаясь в пар, и сердце в груди глухо отбивало ритм: «тудум — тудум — бух». Казалось, что сама земля затянула его в яму потери, и никакая дорога уже не выведет обратно.       Пёс, свернувшийся калачиком на заднем сидении, дрожал. Его тихое поскуливание то и дело рвало тишину — видимо, кошмары догоняли и его.       Машина притормозила у края лесополосы. Пелетье вышла первой — вся в слезах и вины; её всхлипы были как ножи, но Дэрил не ответил. Раньше он бы пожалел, подставил плечо, попытался понять. Сейчас в нём жгло отвращение. То, что она выдала Киру — предательство, холодное, расчётливое, — было совсем не тем «трудным выбором», которым Пелетье пыталась его выдать. Он видел это насквозь.       В его голове разбегались догадки, одна за другой, как тараканы, вспыхивающие при свете фонаря. Варианты вырисовывались чётко и без ободрения: Кира не сдалась бы добровольно — она никогда не сдавалась. Значит, её вывели из строя: удар в голову, ловушка, обман. Либо, думал он с нарастающей яростью, её вывели хитростью сама Кэрол. Либо — ещё хуже — толпа мужиков, которые не считали нужным оставлять свидетелей. Первый вариант казался ему более вероятным, и это знание жгло сильнее: если Пелетье предала — то это была не просто ошибка. Это был расчёт. И расчёт, который стоил свободы и жизни человеку, который ему был дороже кислорода.       Они вышли на просеку — и перед ними раскрылась картина, от которой по телу пробежал холод другой природы. Лагерь раскинулся громадной чашей между деревьями: завод, палатки, груды хлама, столы, охрана. Он был в три раза больше Хиллтопа. Численность, вооружение — всё говорило: противник здесь не разменяется на несколько человек. Даже с Иисусом, Тарой и остальными обороняться будет трудно; атаковать — самоубийственно.       Дэрил сделал шаг вперёд, пытаясь собрать мысли. Планов не было. Только азарт пустоты и отчаяния, манящей в бездну. Серые облака над головой сгущались, и каждое его решение казалось теперь решением жизни и смерти, а не только долгим гневом. Впервые с того утра, когда он узнал о её исчезновении, он почувствовал себя опустошённым по-настоящему — так, что едва мог держать себя в руках. Граница, до которой он дошёл — была тонкой, как лезвие ножа, и Диксон понимал: если пересечь её сейчас без расчёта, то можно похоронить не только себя, но и тех, кто встанет рядом.       Пелетье остановилась и всхлипнула, простое «прости» сорвалось с её губ, как жалкая попытка выжить перед ним. Но Дэрил не повернул головы. Его взгляд был холоден и беспощаден; голос, когда он наконец произнёс, звучал сухо:       — Мне плевать на твоё «прости».       В этом «мне плевать» скрывалась целая буря: обида за предательство, страх за неё — за Киру, и горящая потребность вернуть то, что у него отняли. Он знал, что не может действовать слепо; импульс — бежать в лагерь, ломиться и рвать всё на части — был силён, но он сдержал его. Стратегия требовала холодной головы, потому что в противном случае она умрёт — или они умрут за глупость.       Он обвел лагерный периметр взглядом: сторожевые вышки, развешанные орудия, несколько групп людей у костров. Одна ошибка — и всё кончено. Но дрожащая пустота внутри требовала ответа: найти её. Вернуть.