Глава 35
9 ноября 2025 г., 09:00
Ночь залила город кровью. Не яростью, не гневом — искуплением. Оно омывало улицы, крыши, человеческие тела так, будто сама исповедовала землю, отпуская ей грехи. И в этом причастии не было ни света, ни милости. Только холод чистилища.
По всему периметру были крики, вопль, первобытный вой ужаса. Но все это растворялось, утопало в безразличии пустыни, что предпочитала рассеивать звуки по сторонам и топить в своей бескрайности. Ни небу, ни ветру не было никакого дела, что происходило в этом богом забытом пристанище. Его покинул свет, мольбы и надежда.
- Это ночная фурия! Демон! Бег... - голос сорвался, как блик света, задушенное собственной тенью.
Демон... Страх тех, кто до селей не знал, что кошмар может иметь очертания пламени, что у человека есть крылья, которые глухими хлопками уносят последние вдохи, высасывая жизнь. Ад раскрыл свои врата, выпустив из самой глубины того, кто кован самими грехами.
Скрыться, спрятаться - не получиться. Этот Дьявол найдет, даже если сами Небеса решат принять и спасти. Им движет не месть, не ненависть. Им движет голод. Ярый, беспощадный и чудовищный. Сдерживаемый годами, будто тысячелетиями. И сейчас, оказавшись на свободе, он может наконец вдоволь утолить жажду.
Сам дьявол во плоти. Ничего не могло быть страшнее истиной ярости и медленной погибели, которую она за собой несла.
Сам дьявол во плоти - женщина, что сейчас не чувствовала боли, не чувствовала ничего. Идеальное оружие, которое делали из нее долго, упорно, методично. Словно хирург-психопат по частям, вытаскивал и заменял в теле все. Орган за органом. Пока не получится уродливый ошметок, в котором, больной доктор будет видеть настоящий шедевр, понятный лишь ему одному.
Когда тело ломают годами. Когда душу вырезают по кусочкам, словно мясо из раны. Когда боль становится дыханием, а страх — родным братом. Так и рождаются создания, что не принадлежат ни жизни, ни смерти.
Человек, что должен был быть святым покровителем, обернулся мучителем. Привязывающий к стулу, выдергивающий ногтевые пластины или вгоняющий в них иглы. Он одевал на голову пакет, а затем ждал, смотрел, как медленно умирает его кровь перед ним, а затем снова и снова... Отец замещал одну составляющую души, на другую.
Он создавал из неё совершенство — вырывая слабость скальпелем, заменяя сострадание холодом, вживляя в плоть послушание, как металл в кость. Он называл себя родной кровью, но был скульптором бездны. Каждый день он лепил из боли и страха новую форму. И когда она наконец перестала кричать — он улыбнулся. Его шедевр был готов. Больной художник.
Среди автоматных очередей и уже не таких громких криков, во тьме, что умеет хранить тайны, мелькало инквизиционное пламя - пряди огненно-красных волос.
Они думали, что кошмары живут в снах. Что чудовище прячется под кроватью или на страницах книг. Но нет — оно носило человеческое имя, человеческое лицо, а за спиной — невидимые крылья, сотканные из страданий.
И лишь, когда весь взвод всполошился пропажей одного из самых важных членов экипажа, того, кто обычно танцевал в объятьях смерти, как самая ее страстная любовница, послали спасательный отряд. Но спасать уже было некого...
Ни шороха. Ни всхлипа.
По середине небольшого военного лагеря летал лишь ветер, мягко обволакивая трупы с пулевым ранением, напевая мертвецам колыбельную. Все утонуло в крови, которая собиралась в тоненький рубиновый браслет и впадала в ручей, окрашивая его багряно алым. А небо, так и оставшееся безразличным, продолжало жарить солнцем, в желании испепелить остатки.
Не теряя твердой поступи, командир, осторожно, вдавливая сапоги в пропитанную кровью землю, откинул полог палатки и застыл.
На коленях сидело само исчадие ада. Алые капли стекали по коже, ложились на лицо, как узоры древнего ритуала. Волосы — спутанные, липкие, цвета заката над пламенем — казались венцом из огня. Она была красива, как сама смерть. Безжалостная, холодная, вечная.
Ладони сжимали вырезанное сердце человека, словно подношение своему Богу. Оно уже не билось, словно ее собственное.
Позади послышались шаги. Солдаты вошли следом, нацелив винтовки прямиком на силуэт - рваный, животный, нереальный. Их дыхание сбилось, пальцы дрожали на курках. Никто не смел выстрелить.
Все легенды о банши, о валькириях, о женщинах, несущих погибель, ожили в один миг. Теперь это была не сказка. Теперь это было воплощение.
- Не двигаться! - выкрикнул кто-то.
Фигура подняла голову. Медленно, с ленивым изяществом, словно возвращаясь из сна.
Она посмотрела на них с мягкой, почти ласковой улыбкой. Голос был тихим, мелодичным, словно сама сирена морская взывала сладострастным устами, принять погибель от волн.
— Парни… вы что? — прошептала она, склонив голову набок.
На спине крупная нашивка военно-полевого хирурга, а на плече красный крест. Крылья — когда-то белоснежные, сотканные из света и клятв, данных на пороге смерти. Принадлежащие тем, кто нес жизнь, кто, касаясь руками пепла и крови, вырывал души из пасти небытия. Их ангел спасения, их хранитель самого ценного – жизни.
Теперь кровь, хлынувшая на перья, окропила их до самого основания. Свет из них вытек, как из сломанной свечи, и белизна сменилась глубоким, бездонным чёрным. Так ангел пал, став дочерью тьмы, что ослушалась небес и возлюбила боль. Подобно Люциферу, некогда прекраснейшему из всех, она сорвалась вниз, в бездну, унося с собой память о рае и благословение, которое обернулось проклятьем.
- Капитан. Я выполнила задание...
***
Ее больше не сковывали металлическими цепями. Но теперь ее постоянно тревожила другая цепь — длинная, невидимая, звенящая в самом сердце. Та, что сжимала не запястья, а душу. Та, что будила среди ночи шепотом Дэрила. Девушка тосковала. Так, как зверь тоскует по лесу, из которого его вырвали, как тень тоскует по свету. В груди жила тяжёлая пустота, и от этой тишины звенело в ушах. В безмолвии всегда появлялись монстры – сослагательные наклонения: «А если инфекция? А если не выкарабкается? Вдруг швы разойдутся?» Кира лежала на узкой койке, умирая от головокружения и холода, закутавшись в грубое, одеяло. Каменные стены, словно создавали лед сами, и сырость ползла по ногам, будто туман. Она чертила в воображении план здания — снова и снова, пока не начинала путаться в собственных мыслях. Карта в голове заменяла надежду: единственная вещь, что удерживала её в реальности. Пока дверь не отворилась с вкрадчивым скрипом — не властным, а нарочито ленивым, словно тот, кто входил, наслаждался своим правом и властью. Комнату наполнил запах — терпкий, дорогой, с привкусом сигарет и мужского одеколона. И с ним — ощущение адреналина в жилах, спрятанной под мягкой обёрткой спокойствия. - Что за ужасные условия? Вы ее хоть кормите? - раздался голос, который был знаком. Кира села, вперившись взглядом в фигуру. Его шаги приближались — уверенные, неторопливые, словно каждое движение было тщательно выверено. Тот, кто лишил ее свободы, теперь рассматривал своё творение самодовольно. Матрас под его весом прогнулся, и кровать издала скрип, похожий на стон. Он сидел рядом, изучая женщину перед собой. Карие глаза — внимательные, холодные, опытные — скользили по чужим, испытывая. Затем опустились ниже, без похоти, пробежались по к запавшим скулам, тонкой шее, к рукам, исполосованным старыми шрамами и ожогами. Он прищурился, как коллекционер, оценивающий найденный экспонат, и тихо усмехнулся. — Я всё ещё хочу услышать твоё имя. — Продолжай хотеть, — хрипло отозвалась Кира, безразлично поведя плечами. Мужчина откинулся, зарываясь пальцами в тряпичное одеяло. Два охранника у двери стояли неподвижно, как статуи. Лица их были одинаково пусты, но пальцы на оружии выдавали готовность. — Ты ещё та штучка, — усмехнулся он. — Шон говорил, тебя предали свои, но ты не ломаешься. Удивительная женщина. Кира промолчала. Внутри всё горело и подкатывала тошнота, но лицо оставалось каменным. — Раз имени не говоришь, буду звать тебя Вал, — протянул он, словно пробуя вкус слова, медленно смакуя. — Валькирия. Оно тебе идёт. Ты уже поняла систему, да? Сражайся, побеждай — получай баллы. Трать их, на что захочешь: одежда, выпивка, даже комфорт. Всё просто. Его голос звучал, как мед — густой, вязкий, липкий. Он говорил, а Кира слушала, выискивая изъяны. Малейшее дрожание голоса, нервный жест, сбившийся ритм дыхания, движения тела, которые могли выдать слабину, старые травмы. Однако до нее не доходило - что же сам глава, пришел навестить ее скромный обитель. — Мне нравится твой стиль, — продолжал он. — Грация и холод. Как у японской гейши, только с клинком. Мы сделаем из тебя легенду. «Смертоносная Валькирия». Красиво, правда? – он резко пересел чуть ближе, словно возбужденный улыбнулся, - Нет! Стой! Уже вижу, тебя - американскую азиаточку - смертоносная гейша. - он громогласно рассмеялся, заполнив комнату бархатным тембром, - А про твое сражение. Бум! Чисто, гладко! Опытная. Сразу видно. Синие глаза Киры вспыхнули, столкнувшись с его — карими, внимательными, в которых плескался странный, тёплый блеск, словно в бокале виски. — Но жаль, — сказал брюнет мягко. — Всё было не так красочно, как я ожидал. Печально. Я мог бы поднять на тебе больше, а ты бы могла зажить, как Принцесса. - он резко встал, протянул руку. — Пошли. Я покажу, где я вижу тебя. Рыжая поднялась без помощи. Сердце билось в груди, как пойманная птица. Шанс увидеть больше, чем ей положено, изучить территорию, был редким — она не могла его упустить. Она выпрямилась гордо, победоносно, но услышала тонкий смешок: - Я почему-то запомнил тебя повыше. - улыбнулся Майкл, широко и даже немного тепло, положив горячую ладонь на ее спину, несильно, но настойчиво подтолкнув к выходу. - Гэрри, за мной. Бэн, принеси обогреватель и одеяла. Наша звезда, подающая надежды, не должна простудиться. - янтарные глаза прошлись по остро-болезненному лицу девушки, - И скажи Пэм, чтобы приготовила что-то... Чего бы ты хотела? Пасту? Два океана сверкнули, словно после бури наконец-то прорезался луч света: — Мясо и свежие овощи, — выдохнула Кира, будто это было ее спасением и лекарством. Майкл усмехнулся, его смех был обволакивающим, бархатным, с оттенком снисходительного веселья: — А я смотрю, ты не из высшего общества! — Заработанные баллы я могу тратить на любую еду? — спросила она тихо. — Да, — кивнул брюнет, не отводя взгляда, словно наблюдал за диким зверем, который впервые осознал, что клетка имеет щели. Вопрос женщины прозвучал, как вопрос одержимой, с мольбой к опиуму. Яшмовые глаза скользнули по телосложению, которое не выдавало особое пристрастье к сладостям и закускам, а имело подозрительно дрожащие контуры. Они прошли по коридору, который Кира уже знала — грязные стены, узкие лампы под потолком, запах влажного бетона и дешёвого геля для душа. Только теперь, в конце, они свернули на лестницу. Пролёты уходили вверх, как в пасть чудовищу — длинные, гулкие, с перилами, по которым струилась изношенность. Каждый шаг отзывался эхом, будто внутри здания жили тени. — Мы можем стать партнёрами, — произнёс Майкл, будто делал ей предложение, от которого не отказываются. Его голос звучал легко, почти ласково, но в нём сквозила уверенность хищника, играющего с добычей. — Я уверен, ты можешь давать зрелища, Вал. Красочные. Незабываемые. А я взамен… — он обернулся, и карие глаза сверкнули янтарём. — Дам тебе всё, чего пожелаешь. Кира не ответила. «Всё» — звучало, как насмешка. Она знала: в этом "всё" не было одного — свободы. Лестница казалась бесконечной. С каждым пролетом воздух становился тяжелее — пропитан потом, табачным дымом, смехом мужчин и железным звоном оружия. Кира ловила каждую деталь — трещины в краске, обрывки разговоров, звуки шагов. Это был живой организм, дышащий. — Где ты тренировалась? Атланта? Джорджия? — голос Майкла эхом отозвался в узком пространстве. Молчание. — Ты вообще хоть что-то расскажешь? — он усмехнулся, почти жалобно. Девушка, уставши прикрыла веки, помотав головой в отрицании и махнула подбородком, чтобы глава двигался вперёд, словно не она была на пульте, а он был ее личным узником. — Люблю таких, как ты, — сказал он с ленивой усмешкой. — Грубая, упёртая, красивая. Редкая комбинация. Мужчины ломаются быстрее. Правда женщин не встречал. Лишь мужика однажды, и то он не был таким нахальным. — Он чуть наклонился. — Хотя... Красивым все простительно. Он распахнул двери. Свет ударил в глаза, резкий, тёплый, пахнущий табаком, виски и дорогими духами. Внутри всё жило: смех, разговоры, звон бокалов. Женщины — яркие, наряженные, — обвивались вокруг мужчин, их руки тянулись к ним, словно лианы к солнцу. Воздух дрожал от громких голосов. Кира шла рядом с Майклом, считая. Двое в первой комнате, один во второй, девять в комнате отдыха. Память фиксировала всё — как хирург запоминает каждую артерию. Их было много. Отовсюду раздавались голоса, отовсюду был слышен смех и приветствия начальства. Их было очень много... — Я был бы рад, если бы ты приняла моё предложение, — продолжал он, как будто говорил о рабочем контракте. — Представь, ты живёшь здесь, среди лучших, часть системы, механизм, который работает без сбоев. Можешь даже выбрать себе комнату… вот эту. Он распахнул створки, и перед ней открылся вид — ослепительный, пугающий. Город внутри стен. Целая вселенная, построенная на крови. Из окон открывался вид на всю коммуну - муравейник, припорошенный снегом. Внутри огромного стадиона, окружённого трибунами и стенами были постройки: казармы, торговые пункты, где люди высматривали что-то и спорили с продавцами. Всюду кипела жизнь. Это было не сообщество. Это — империя. Кира почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Если сложить всех, кто был в Хилтопе, Королевстве и возможно в Александрии, вместе со стариками и детьми, они бы едва достигли масштабов того, что сейчас было перед ее глазами. Предыдущая Гильдия, где ее сдала Кэрол, была лишь мелкой соринкой среди огромной пустыни песка. На улице люди ходили с оружием на перевес, не только по периметру, что присматривали за порядком, но и "гражданские". — Как тебе? — спросил Майкл, усаживаясь в кресло. — Пустует, словно под тебя. Комната действительно была просторной, выверенной. Серые стены, минимализм, в углу горшок с карликовым деревом в углу. Кира подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло, которое должно было отрезвить. — Что ты хочешь? — выдохнула она. Её голос звучал глухо, почти безжизненно. Она чувствовала, как дрожит тело — слабость, голод. Каждый вдох отдавался болью. После потери крови, доктор не принимала достаточное количество еды и воды, лишь усугубляя ситуацию боем и холодом в сырой кладовке. Ее выдавала бледная кожа, на которой померкли веснушки, короткое, но частое дыхание, а путь на четвертый этаж стал целым испытанием. — Я хочу тебя, Вал, — оживленно произнёс Майкл. Бровь дрогнула и изогнулась. Фигура у окна повернулась и с подозрением уставилась на мужчину, который словно оправдываясь запричитал, и поспешил поднять руку. — Да не в том смысле! — хмыкнул он. — Ты правда думаешь, если бы я хотел просто насадить тебя на свой член, я бы не сделал это уже? Кира хрипло усмехнулась, в этих словах была правда. Никто не мешал ему связать ее по рукам и ногам так, что она и пальцем пошевелить не могла бы. Доктор знала, она была сильной, но тут не было место сверхъестественному. С ней можно было сделать все, при большом желании, особенно когда она так ослаблена, и когда у Майкла был такой ресурс людей. Она знала, что заперта. Не просто узница, а буквально распята по рукам и ногам. Бессмысленно дёргаться - ее шарахнут током опять. И что дальше? — Я хочу, чтобы мы работали вместе, — сказал он уже мягче. — Начнем с боёв, затем... Поговорим. Ты полезный человек. Шрамы на твоём теле не просто шрамы того, кто выжил, а тот, кто боролся. И я видел, как ты это делаешь. А такие мне нужны. Эрика - девушка, которую ты убила, психопатка. Таких сложно побороть даже силой, ведь у них нет стопов, отсутствует страх. Она не показала себя никак в вашем сражении. Лишь бесполезно трепалась, как рыба на берегу. А с ней и мужики не справлялись. У тебя — есть сила и расчёт. Покажи это. Покажи огонь на турнире. - Ты хочешь превратить меня в мясорубку, чтобы... Черт… Она хотела ответить, но дыхание сбилось. Сердце пошло вразнос. Голова закружилась, словно мир наклонился. Девушка скользнула вниз, рухнув на колени. Рот жалобно хватал кислород, который, словно не достигал крови. Яркий привкус кислоты стрельнул в глотку, вырвав позывы к рвоте, но желудок был пуст. Кира захлебывалась кашлем. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Перед глазами всё поплыло, мелькали вспышки — лица, огонь, Дэрил. — Твою мать, да что с тобой?! — крик Майкла донёсся сквозь ватную тишину. — Стив! Стива сюда! Мир качался. Рыжая пыталась подняться, пыталась бороться, но мир перед глазами то сужался до размера точки, то был огромен. Голова кружилась так сильно, что ей приходилось держаться руками за пол. Кира была сильной, но человеком. Жалким набором клеток, биологией, которая сейчас играла против нее. Если бы только ей удалось съесть хоть что-то, что помогло восполнить потерянный литр крови, если бы... Но тело не терпит сослагательных наклонений. Оно просто живет. И доктор была удивлена тому, что смогла продержаться так долго. - Да, что с тобой такое?! - кричал Майкл, тряся за плечи. Эти дни ей приносили баланду - рисовую кашу на воде, которую она проталкивала в себя силой, чтобы не вернуть обратно, и холодную воду. Мало. Критически мало для восполнения потраченных ресурсов. В комнату ворвался пожилой мужчина, который тут же кинулся к корчащейся женской фигуре. На ее руку лег манжет для мерки давления, сдавливая конечность. - Вы беременна? - спросил Стив. - Я доктор. Пожалуйста, говорите все. Среди приступов позывов рвоты и кашля, Кира смогла выдавить лишь одно: - Гиповолемический шок... - Майкл, ты с ума сошел? Она сейчас умрет! Давление не прослушивается! - кричал мужчина, чьи волосы были белые, как снег. - Я откуда блять знаю?! Чьи-то руки сгребли в охапку, подняли её тело, которое не поддавалось никакому контролю. Дрожало, как мираж в пустыне. Синие глаза улавливают перед собой белый халат и лицо с родинкой над правой, седой бровью, которые меркнут, утопая в черноте.***
Бинокль переходил из рук в руки, как старый медальон — сжимался, поглаживался, снова откладывался. Холодный воздух кусал щеки, и каждый выдох превращался в белую дымку, что тут же растекалась по пустому небу. Внизу, там, где лежал вражеский лагерь, мерцали огни, тонкие и упрямые, словно муравьиные фонари в огромной темноте. Мишон держала стеклянную оптику дольше всех. Она будто впитывала ландшафт: заборы, каркасы палаток, силуэты людей, которые двигались медленно, рутинно. Тревога среди присутствующих нарастала, как пора дождя — сначала шевелятся волосы на загривке, потом пропускаешь пальцы по лицу, а потом уже чувствуешь, как подходит буря. Дэрил сидел на корточках, опираясь о дерево, кулаки белели от напряжения; Пол нервно жевал уголок нижней губы, пытаясь унять дрожь в пальцах. Кто-то тихо переложил карту на колени, кто-то сжал в ладони снег — мелочи, которые выдавали внутреннюю пустоту. «Подвал» — слово медленно обросло смыслом и стало как кандалы, тяжело клацая в голове у каждого. Дэрил выдавил его вслух, как приговор, и в его голосе была не просто догадка, а каменная уверенность, рожденная ночами наблюдений и жестом, который не терпел отсрочек. — Я думаю, что её могут держать в подвале, — произнёс он, и в его словах дрогнула тонкая нота паники, быстро заглушаемая железной хваткой в горле. Мишон не повернула головы сразу; она ещё смотрела, переводя взгляд с одной точки лагеря на другую, цепляясь за движение фигур между тенями, за ничто. Потом медленно заговорила: — Может... — слово выпало, как тлеющий уголёк. — Они постоянно туда ходят. Разумно. Её интонация была, как заклинание: в ней — и отчётливое обличение чужой жестокости, и тихая, почти святая ненависть. Дэрил сжал кулаки сильнее; под кожей выступили жилы. Полу было видно — он пытается не смотреть в ту сторону, где могло быть её имя, он жевал губу, словно откусывал от себя последний остаток спокойствия. Тревога сгущалась, становясь почти осязаемой — как мокрая ткань, которую нельзя стряхнуть. — Если она вообще ещё жива, — пробормотала брюнетка, и в словах томилась нарастающая бессонница. — Она жива, — хором ответили мужчины, их голоса сложились в плотный гул, но в нём не было слепой уверенности, скорее — решимости не сдаваться. Они переглянулись, кивнули друг другу, как будто это короткое действие заряжало их снова каким-то храбрым, хоть и хрупким оптимизмом. — Мы просто тянем время! — вспыхнул Дэрил, рваный, как узкая струна. Слова рвались наружу, вырывались как искры. — Пока мы тут решаем, что и как, Кира там! Его слова, как камень, упали в молчание. Пол сделал движение вперёд, губы шевельнулись, он хотел что-то сказать, но Мишон опередила: — Дэрил, я понимаю. Чувствую себя не лучше... — её голос был твёрдым, но в нем проскальзывало усталое сочувствие. Она повернулась к карте на коленях, пальцы постукивали по бумаге, чертя линии возможных маршрутов. В её глазах сверкнуло новое — не простая удрученность, а расчёт: надо было смотреть не только на то, где они держат Киру, но и на то, кто охраняет выходы, что они едят, где хранят боеприпасы. План стоил жизней. — Я не позволю ещё кому-то умереть, — сказала Мишон так, будто клятва сжала её внутренности. Слова выпаливали воздух, оставляя после себя пустоту, в которую никто не решался заглянуть. — Потому что за этим всегда стоит боль! Кира может быть уже мертва, а новые жертвы ни к чему! Её плечи опустились под тяжестью сказанного, взгляд смягчился, и на миг она стала не воином, а человеком, у которого на пальцах — пережитое горе и долг. — Справимся без Королевства. Пока не будем впутывать туда виновников. Мишон повернулась к остальным, её голос стал тихим, но точным: — Иисус, сколько человек пойдет от Хилтопа? Пол, который всё ещё держал карту, выдохнул, считая в уме, глазами, как счётчик в старой машине: — Пятнадцать... Может двадцать. — Как много времени надо на подготовку? — спросил Дэрил, шаги его стали беспокойными; он ходил взад-вперёд, пытаясь пробить воздух мыслями, которые не давали ему покоя. Сердце билось так, что казалось — раз, и он рванёт к воротам. — Завтра выдвигаемся, — ответила Мишон наконец. Голос её был твёрд, как броня. Она уже видела маршрут, знала, где можно пробить дыру в охране, где ждать тишины. В её голове возникали люди, оружие, ночные переходы и шепот, который не должен был услышать никто посторонний. Ночь вокруг не становилась легче; холодный ветер свистел, как предвестник шторма. Но план был дан — и это давало им крошечный огонёк надежды…
