Судьба принцессы

Серый рассвет вполз в окно верхнего зала башни Шато-Гайара. Очень скоро он перестанет быть серым, думала Бланка, лежа на набитом бобовой ботвой тюфяке. Он станет веселым ярким, над деревьями за рекой заклубятся розовые облака, а потом они побледнеют и будут белыми-белыми, как взбитые сливки. Был конец июня, стояли жаркие дни и теплые ночи и можно было не закрывать ставни. В вечный запах замковой сырости вторгались летние запахи, такие ощутимые если ветер дул в окна. Иногда Бланке казалось, что она даже чувствует запах полевых цветов. Рассвет прогнал ночь, она спряталась у стен и в изгибах арок под потолком, готовая очень скоро как только лучи солнца уйдут с узких окон-бойниц, напрыгнуть на Бланку и снова окружить ее ужасом и холодом. Но сейчас, в этот утренний час, она была странно спокойна. Она не помнила, когда смогла заснуть, но ведь она давно уже потеряла счет времени. С той самой ночи она не могла больше спать, забывалась короткими урывками, ложилась и снова вскакивала, босиком металась по залу, застывала, прижавшись к холодной стене и напряженно вслушивалась, боясь услышать шаги на ступенях лестницы. Это могло продолжаться часами, потом она все же валилась на топчан и засыпала без сил, чтобы снова вскочить при малейшем звуке, реальном или выдуманном. Часто она падала на колени у остывшей золы камина и начинала безудержно рыдать, а то вдруг принималась звать Маргариту или даже мать, или Карла. А иногда кидалась к двери и колотила в нее кулаками, ногами или деревянным башмаком. Но стража не поднималась к ней даже во время самых громких ее припадков: о ней словно забыли после похорон Маргариты, стали реже топить камин, однажды даже покормить забыли. Но летние дни вносили в ее душу странное успокоение. Сейчас, измаявшись за ночь, она подтянула до шеи одеяло и, закрыв глаза, провела ладонью по каменной стене. Если глаза не открывать, то стена ведь была точно такой же, как в Нелльской башне, в тех местах, где ее не завешивали ковры. Ковры были пушистые, пурпурные и вишневые, с загадочными узорами, в которых она любила находить картинки — то домики, то деревья, то скачущих лошадей или бредущих осликов. Можно было представить, что если открыть глаза, рядом будет край ковра, и о его ворс можно будет потереться лицом и мягкая шерсть ковра будет пахнуть шафраном. Ей удалось провалиться в сон, как будто спрятаться в него. Это был чудесный сон. Ладонь и вправду встретила пушистый ковер, а сквозь приоткрытые веки пробивалось яркое пламя камина, очень красивого, в полированной облицовке сицилианского мрамора. Ей послышался тихий смех Маргариты и Бланка подумала, что подруга опять шушукается о чем-то со своим любовником, наверно придумывая шутки для нового кукольного представления. Но открывать глаза и вставать не хотелось, хотя она наверняка знала, что увидит, если откроет глаза: как раз рядом с ее постелью стоят венецианский столик на гнутых ножках, и там обязательно будет блюдо с виноградом, с инжиром и персиками, еще открытая бутылка красного анжуйского, которое так любил Готье и от которого у нее сразу начинала кружится голова, и еще одно блюдо с пирожными и ореховыми рожками. А левую руку неудобно давит у запястья, наверно это браслет неловко подвернулся, тот самый, золотой с тонкой змейкой: сам браслет белого золота, а змейка темная, червонная. Его подарил Карл совсем недавно… — Маргарита, что ты там еще напридумала? — томно спросила она и проснулась от звука собственного голоса. Принцесса смотрела в потолок не больше минуты. Пятно солнечного света, уже не розового, а золотистого лежало на пересечении арок. Потом исхудавшее, с пятном от сажи на щеке личико девушки сморщилось, сделав ее похожим на маленького несчастного ребенка. Бланка тихо заскулила, зажмурив глаза и впившись обкусанными ногтями в одеяло, потом забила ногами и затихла, перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в грубую ткань старой подушки. Внизу послышались тяжёлые шаги. Деревянные ступни скрипели под сапогами бессменного тюремщика — Робер в этот раз нес ей еду, если это можно было назвать едой. Отвратительная чечевичная похлёбка и хлеб с устойчивым запахом плесени — фрукты пленница видела в последний раз лишь в той, другой жизни. Где ещё были живы Готье и Маргарита, и где Карл, милый Карл, был рядом и баловал ее и… Маргарита так и не написала то самое письмо, а ведь она обещала. Обещала написать, и их бы отпустили, и не было бы этой камеры, и похлёбки, и грубой рубахи и… Это все Марго виновата, и… Бланка тут же испугалась своих мыслей и притаилась, мысленно прося прощения у покойницы и ещё у кого-то — она сама не знала, у кого. Матушка не приезжала очень давно. Она сначала просила потерпеть, говорила, что поможет, что уже помогла Жанне, но Жанна не делала глупостей и… Дверь открылась, и Робер невозмутимо поставил на грубо сколоченный деревянный стол глиняную миску с той самой похлебкой. Встретился взглядом с нездорово блестящими глазами Бланки, хотел было уйти, но все же развернулся, подошёл ближе и сел на тюфяк. — Да не бойся ты, — грубовато буркнул он, придвигаясь немного. — Вот, принес тебе. Она вздрогнула, забегала глазами, прижав к груди руки. Ее бледная кожа стала совсем белой, а губы затряслись. Взгляд ее остановился на руках коменданта — здоровенных мужских руках, со сползающими к пальцам из рукавов черными волосками и темными крупными ногтями. В один миг смутная догадка, смутное опасение укололо ее, и в то же время Бланка не сделала движения отодвинуться. Просто потому, что уже недели назад сама заметила, что ей стало сложнее думать: одна мысль заполняла голову, пульсировала в висках и с трудом сменялась другой. Вот и сейчас она уставилась на Берсюме, затаив дыхание и сжимая руки. «Я принцесса Бургундская… Я принцесса… Маргарита всегда говорила с ним иначе, даже когда лежала больной… Он не должен, он права не имеет так говорить со мной…» На какой-то миг ее глаза вспыхнули, она выпрямилась, и пусть этого мига оказалось недостаточно, чтобы взять себя в руки и голос ее все равно дрожал, она проговорила, сначала невнятно, а потом громче: — Вы не имеете права сидеть в моем присутствии… Да!.. Не имеете права, сударь! Вы не имеете права обращаться ко мне, принцессе, иначе как «Ваше высочество», я же замужем за принцем крови и наследником престола. Потрудитесь встать, сударь, и никогда, слышите вы, никогда… — ее голос задрожал, а глаза наполнились слезами. Непричесанные белокурые волосы, которыми когда-то так гордилась Бланка, еще не доросли до плеч, она была похожа на растерянного мальчишку. Лицо Берсюме вытянулось — аж рот на секунду приоткрылся. Потом он то ли хмыкнул, то ли хрюкнул весело. Поднялся и фамильярно произнес: — Прошу прощения, вашвысочество. Обознался. Думал, что тут девка гулящая, которую мне под охрану выдали, а оно вон как — принцесса, — нарочно подражая говору мужиков из провинции, произнес он. — Как скажете, ваше высочество. Только еду не опрокиньте, до вечера другой не будет, — предупредил он насмешливо-ироничным тоном. Поклонился и неспешно удалился, насвистывая фривольную песенку. Когда она обернулась, комендант уже вышел. Бланка знала, что ту бурду, что приносят, лучше есть горячей. Опасливо оглядываясь на дверь, она подошла к столу и села на скамью, притянула к себе миску с похлебкой и, как уже давно привыкла, стала пить прямо через край, хоть рядом лежала ложка. Она вспомнила, что Маргарита всегда несколько минут держала миску руками, ловя эти мгновения тепла. При любой мысли о несчастной подруге на глаза наворачивались слезы. Она быстро съела все и хлебом вытерла миску. Еды не хватало, сейчас даже грубая рубашка болталась на ней. Потом она подошла к лохани с водой и все же умылась, поплескала в лицо водой, а когда водная глядь в кадушке успокоилась, долго смотрела на неясное отражение. Еще короткая челка торчала надо лбом, и Бланка пригладила ее. Дверь была открыта. Обычно дверь на лестницу открывали и сейчас комендант не посчитал нужным ее закрыть, хоть ходить больше Бланке было и не к кому. Движимая самой ей неясным порывом, она толкнула дверь и вышла на каменную винтовую лестницу. На несколько витков если спуститься то будет второй зал, где держали Маргариту. Сама не понимая почему, она вдруг подумала, что если очень захотеть, то может статься это был сон? пусть не все был сон, но последние недели точно. И если сбежать с лестницы и толкнуть дверь нижнего зала, то она увидит Маргариту. Как будто ничего и не было, ни той ночи, ни того крика. Почему-то Бланка улыбнулась и, скинув башмаки, босиком сбежала по ступенькам. Дверь была не заперта и она двумя руками толкнула ее. На деревянной лавке, на которой раньше спала Маргарита, не было ни тюфяка, ни грубого сукна, которым та укрывалась. Комната была пустая и совершенно мертвая. Отчего-то пол показался совершенно ледяным — словно она шла босая по льду, как те несчастные, которых она порой видела из окна башни или из носилок, на которых ее перевозили по городу. Ее всегда ужасали крестьянские наряды, и сама она бы ни за что… Она медленно, все еще не согнав с лица застывшую улыбку, прошла по залу, ступая на цыпочках, будто боялась потревожить свою подругу. Ставни были открыты, и полоски света ложились на пол и стены. Она подошла к окну и тронула заржавленный прут решетки. Вдали блестели плесы широкой реки и белая цапля ходила над ней кругами, почти не взмахивая крыльями. — Я буду иногда заходить к тебе, милая Марго, можно?.. — прошептала Бланка. Почему-то было жутко тихо, как в ту самую ночь. И отсутствие ответа давило на нервы сильнее всего. Марго больше не было. И Готье, и Филиппа. И матушки. Матушка обещала заезжать, она обещала помочь. И Карл обещал… Тихо-тихо она пересекла комнату и подошла к двери. И замерла, услышав поднимающиеся снизу шаги… Комендант остановился на лестнице, глядя на нее в упор снизу вверх — он стоял на три ступеньки ниже. — Всего лишь собираюсь забрать посуду, ваше высочество, — в этот раз он произнес титул с нажимом и отвесил ей полупоклон. Роберу было скучно. Честно говоря, без высокородных узниц жизнь в замке казалась приятнее. Меньше было внимания от господ из Парижа. Можно было отлучиться со службы к кумушкам в деревню и потратить честно заработанное жалованье на пиво с добротным жарким и кусок ткани для какой-нибудь любвеобильной крестьянки. Старшая принцесса пыталась его соблазнить… При этом воспоминании комендант ухмыльнулся в усы — но он не совсем из ума выжил — с хитрой бургундской кошкой путаться. Ему ещё было дорого его достояние под гульфиком — он присутствовал на казни конюших и решил, что ни одна баба не стоит такого. От одного зрелища пробирало до костей. Бланка остановившимся взглядом смотрела на него. То, что он назвал ее гулящей девкой, было оскорбительно и выходило за все пределы дозволенного: такого стража никогда не позволяла, особенно когда жива была Маргарита. То, что он почтительно говорит с ней сейчас… Она нахмурились, стараясь понять: это издёвка или правда положенная ей почтительность? Но даже такое обращение было лучше, чем никакого и она зачем-то совсем по-детски проговорила: — Да, я уже покушала, можно все забрать… — она тут же оглянулась на пустую комнату Маргариты, словно ожидая увидеть ее поддержку, и снова посмотрев на коменданта, вдруг сказала, — Я же могу сюда спускаться, да? — Приказа вас не выпускать не было, — пожал плечами Берсюме. — Так что можете. И неожиданно жестоко прибавил: — Только зачем вам это — к покойнице ходить? — Я хочу бывать у Маргариты… — опустив голову, пробормотала Бланка, — я так хочу… Мы здесь болтали и мечтали… — и вдруг, сама своих слов пугаясь, твердо спросила, — как это произошло? Как она умерла? Вы же знаете, верно? Вы все-е-е-е знаете… Только молчите все. Все кругом. Люди, стены, окна! Это игра такая в молчанку, да? — она отступила назад и раскинула руки, запрокидывая голову, и стала похожа на готовую взлететь птичку. — Ей внезапно стало плохо, — комендант ухмыльнулся. Он даже не скрывал того, что врёт. Это чувствовалось и в голосе, и в интонациях, читалось по глазам. — Удушье, ваше высочество. Она просто разучилась дышать. — «И ты разучишься, — говорил его взгляд, — если ОНИ прикажут». Бланку охватила дрожь. Она мелко закивала, опустив глаза, и отошла к окну, за которым сиял летний день. Бойница которая служила окном была узкой, не то что окна в королевском замке, и не было подоконника, чтобы сесть, как любила дома Бланка, на подоконник с ногами. Она сгорбилась, облокотившись на край окна, и сухими глазами стала смотреть на зелёные поля. Комендант шумно выдохнул через нос и направился наверх. Она не видела, как он уходит, но очень отчётливо представляла его коренастую фигуру и его путь: вот хлопнула дверь, вот заскрипела третья от верха ступенька — они с Марго наступали на нее невесомо и беззвучно, а под грузным комендантом она всегда скрипела. Шаги прозвучали над головой — он шел к скамье, где она недавно насытилась своим скудным обедом. Глухо стукнул миской или ложкой о поднос и вновь направился к двери. Вот он стучит деревянными подошвами возле комнаты Маргариты… Потом его шаги стихли совсем, и зловещая тишина навалилась сверху удушающим одеялом. Она никак не могла избавиться от этого небрежно брошенного комендантом слова: Удушье… Разучилась дышать. Она вспомнила панихиду, гроб и восковое лицо Маргариты: гордой, такой задорно-веселой, упрямой, твердой и самоуверенной. С застывшим жалким, полуудивленным выражением лица, собранными домиком бровями, ставшими такими узкими и бесцветными губами. Бланку затрясло. Стена была толстой, и руку нельзя было высунуть наружу, но она все же протянула правую руку как смогла далеко за решетку и подумала, что вот немножко быть свободной все же можно… Чуть-чуть. Кусочками. Но ведь все равно рука остаётся в толще стены, значит она ошиблась, значит нельзя… Она задумалась над этим, пошевелила пальцами. Вдруг ей показалось, что за спиной кто-то стоит. Она резко обернулась. Там никого не было, но ей показалась, что она отчётливо видела черную тень. Ту самую огромную черную тень, что маячила во дворе в ту ночь и из-за которой Бланке было невыразимо страшно, и она молчала, когда Маргарита закричала там внизу, закричала и затихла. Нет, она все равно ничего не смогла бы сделать — на ночь дверь заперли, но… Может, позови она на помощь коменданта… Тени не было: наверно, это была ее собственная тень. Или он здесь, этот убийца, который удушил Маргариту — теперь она точно знала, как погибла подруга. Она почти ощутила, как чужие сильные пальцы сдавливают ее шею. Она запаниковала. Затравленно оглянувшись, она кинулась к двери, вылетела на лестницу, пробежала несколько ступенек вверх, потом кинулась вниз и всем телом ударилась в дверь. — Он здесь, я знаю, он здесь! Я его той ночью видела! — кричала Бланка, колотясь в дверь, — он и за мной придет, придет! А вы будете смеяться и говорить что я дышать разучилась и ухмыляться! Карл, Карл, спаси же меня! — она всхлипнула и отшатнулась, упав на ступеньки. — Карл, мой любимый Карл, — хныкала она, качая головой и не утирая слез, — если бы ты знал как плохо сейчас твоей любимой, твоей маленькой Бланке… А браслет ты помнишь? А тот пояс, расшитый жемчугом, как он переливался в свете камина, помнишь? Мне очень плохо, мне так плохо, Карл… Увы, Карл ничего не смог сделать тогда и теперь. Сначала ему не хватило сил пойти против отца, да и он был огорошен предательством жены, а теперь все не находил повода заговорить о возвращении жены с братом. Комендант же не обращал внимания на происходящее наверху. Ничего с ней в четырех стенах не случится Наконец, всхлипывая, она встала и, пошатываясь, начала подниматься по лестнице. Ноги не держали, и последние ступеньки перед своей комнатой она проползла на четвереньках. Напившись воды из кувшина и упав на постель, она накрылась с головой и свернулась калачиком, вся дрожа. Она не знала, сколько времени пролежала так, сломленно и безжизненно. Ночь наползала черным туманом и в этот раз она была неестественно шумной: что-то ухало, скрипело и шелестело за бойницей окна. Комната высоко, через бойницу не выбраться. Что, если он придет за ней? Ей некуда бежать, негде спрятаться, как и бедной Маргарите. На каком круге ада мучаются изменщики? Она никогда раньше не задумывалась о посмертии, но теперь темнота жаждала ее крови, ее смерти, она хотела выпустить ту тень, что заберет ее воздух и утащит ее в ад. Карл не придет. Матушка не придет. Маргарита тоже не… — С чего ты взяла? — подруга сидела на лавке, склонив голову набок. Ей наверно было жутко неудобно — она касалась ухом плеча, точно неестественно изогнутая шея совершенно не держала голову. «Она не смогла больше дышать. Нельзя дышать, если тебе сломали шею…» - Маргарита? - почему-то сейчас Бланка не испугалась. - Разве дверь между залами не заперта? Запереть забыли, да? - она приподнялась на локте, всматриваясь в фигуру подруги и потирая лоб. И она сама поразилась контрасту между мыслями своими и словами, которые только что произнесла. Наверно, сон так сказывался: мысль о том, что подруга не могла дышать, почему-то не пугала ее сейчас. Мало ли, что сказали... - Теперь мне не страшны двери, - Маргарита поднялась и прошла к Бланке ближе. - Там не страшно, милая. Идем, - она протянула подруге руку - бледную, с выступающими венками и обкусанными ногтями, - там нас ждут. За окном мелькнуло белое неузнаваемое лицо с красными ранами в уголках рта - Готье вырвали нижнюю челюсть во время пыток - видимо, чтоб не сказано лишнего, как магистр де Моле. От этого кровавая ухмылка на лице пугала ещё больше. Сознание Бланки странно разрывалось надвое. Одна часть души ее была странно спокойна. "Готье, мой любимый Готье..." - она даже встала и сделала шаг к окну. Из бойниц лился лунный свет, кроме одного, в которое глядел ее несчастный любовник. Маргарита была совсем рядом, стоило лишь протянуть руку, чтобы соприкоснулись их ладони. Ещё мгновение - и Бланка навсегда осталась бы в мире призраков, слилась бы душой с ними и не смогла вернуться, но сделав шаг, она зацепилось подолом рубашки за край кровати и словно очнулась. Нет, призраки не исчезли. На сосредоточенном лице Маргариты Бургундской золотистым цветом светились глаза, и так же точно мерцал из бойницы взгляд Готье. Но ледяная волна страха захлестнула ее, и она попятилась назад, а потом метнулась к двери. Если бы дверь была открыта, она безусловно бросилась бы вниз и сломала себе шею, но дверь на ночь запирали; она прижалась к доскам спиной и зашептала: - Нет, нет, Марго, миленькая, не подходи, не подходи ко мне! Готье, любимый, не смотри так страшно. Господи, Господи, святая Мария, я же ничего плохого не делала, Марго, ну скажи же, мы же просто играли! - последние слова они тихо проскулила, царапая дверь. Дверь распахнулась, и она неловко вывалилась прямиком в грубые объятия Робера Берсюме. Комендант перехватил ее за живот и под грудью, ткнулся куда-то в волосы - Все, успокойся, дуреха, - хрипло прошептал он ей на ухо. Как ни странно, это возмутительно фамильярное обращение помогло: оба покойника растаяли в воздухе, и в комнате остались лишь пятна лунного света, пробивающегося сквозь бойницу. От коменданта несло потом и кислым пивом. Жизнью.