Судьба принцессы

Дрожь стихала. Бланка, вздрагивая и всхлипывая, заперла в объятиях коменданта. Повернувшись, она ткнулась ему лицом в грудь, в кожаную куртку, и тихо заплакала. Он молча и грубовато гладил ее ладонью по спине, баюкал в объятиях. Не язвил, не грубил и не отталкивал. — Тут очень страшно, — вдруг четко проговорила Бланка, запрокидывая голову, — я не могу, я не хочу быть одна, я схожу с ума… Наверно уже сошла. Я так боюсь… — она не договорила и снова спрятала лицо у него на груди. Он молчал какое-то время, потом проговорил со смешком — ну кто ж виноват, что ты у нее в комнате проторчала полдня. Конечно она придет — ты же звала ее. Неупокоенные грешники, они так — норовят к живым прицепиться. — То ли правда в мертвецов верил, то ли просто пугать хотел — не понять. — Она хорошая, она не может со мной так… Это просто сон, наверно… И она была не одна! — Бланка втянула голову в плечи, — не одна… Не уходите, прошу вас! — вдруг взмолилась она. Она не замечала сейчас, что словно бы поменялась с ним, простолюдином, местами: безропотно принимала его «тыканье», обращение как с простой девкой, и видела в нем единственную опору и защиту. А он, что же он? Комендант подхватил ее на руки легко, как пушинку — она всегда была по-девичьи стройной, а уж теперь совсем исхудала — и зашагал по ступеням вниз. Несмотря на летнюю пору, ночами в замке было все так же сыро и промозгло- стены не успевали прогреваться под солнечными лучами. Она и не подумала оттолкнуть его. Прочь, прочь из этой ужасной комнаты, прочь! Сейчас она бы не сопротивлялась, даже если бы ее тащили на эшафот. Она была спасена, только это было важно. Она прижалась к нему, вцепилась крепко-крепко, зажмурила глаза и отдалась происходящему, уже ничего не понимая и словно омертвевшая. Она никогда не была в его комнате и вообще не покидала пределов своей башни. Комната коменданта была наполовину занята широкой кроватью — правда, несмотря на размеры, жёсткой и не особо удобной. Но размеры ему были важны — Берсюме порой водил к себе местных кумушек и развлекался. Он опустил принцессу на кровать, отцепил руки от кожаной куртки — она вцепилась так, что не оторвать. Налил кислого яблочного вина и заставил выпить из большой немытой пивной кружки. — давай, легче будет — шепнул он. Бланка длинными глотками выпила вино и отодвинула кружку трясущейся рукой, потом повела вокруг мутными глазами: все происходило так быстро и одновременно было как в тумане; видение Маргариты и Готье не исчезло из памяти, и склоненная на плечо голова подруги всплывала в мыслях снова и снова. И тем не менее новая обстановка ошеломила ее. И уже понимая, что сейчас произойдет, она кинулась в это, как в ночь казни тамплиеров Маргарита: вдруг, быстро подняв на мужчину глаза, она встала, распустила у шеи шнурок ворота рубашки и сняла рубашку через голову, оставшись совершенно нагой. Медленно отведя взгляд, она глубоко вздохнула и шагнула к нему, закинув ему на плечи руки. Как когда-то, беря пример с подруги, делала с Готье. С Карлом было иначе… Но смотрела она в сторону, не поднимая на него глаз. Не как Маргарита, у которой глаза впивались в глаза любовника и не отпускали его, то сверкая, то делаясь большими… Бланка так завидовала тогда ей! Он сначала был ошеломлён такой реакцией, а потом решил, что от нее не убудет. Все равно Артуа намекнул, что этой принцессой никто не интересуется и обвинений с нее не снимут. Он молча привлек ее к себе, спускаясь грубой ладонью на ее ягодицы. Другой рукой вздернул ее лицо за подбородок наверх и впился губами в губы. Она ответила на поцелуй. Помедлила но ответила. Дальше все закрутилось как в беличьем колесе. Сердце забилось как барабан, и эта внезапная близость ошеломила ее. Кажется, она прижалась к нему сама. Кажется, сама сделала движение к постели, а потом вжималась плечами в грубую темную простыню… Это было совсем непохоже ни на веселого игрового Готье, ни на нежного Карла. Но это было тепло человеческого тела, а она не чувствовала этого тепла со смерти Маргариты и мёрзла, мёрзла, мёрзла, несмотря на летнюю погоду. Поэтому это ощущение горячего дыхания и липкого от пота тела заставляло ее чувствовать себя в мире живых и давало странное ощущение собственной нужности. И ещё это было спасение от того ужаса, из которого она только что вырвалась. И она боялась только одного — что это все, пусть и было совсем по другому, скоро кончится, а ей нужно было, чтобы это длилось и длилось… Это нельзя было назвать любовью и даже каким-то проявлением чувственности. Ощущение того, что ей пользуются, как вещью, жило где-то на задворках сознания и противно напоминало о себе. Он замер рядом с ней наконец — теплая и тяжелая рука так и лежала поперек ее живота. Оба молчали и пытались восстановить дыхание. Если она была полностью обнажена, то он не удосужился снять рубаху и она ощущала кожей грубую ткань рукава, а бедром чувствовала густые волосы на его ноге. — принести чего-нибудь тебе? — хрипло спросил комендант. — Я есть хочу… — тут же откликнулась она. Чувство, что он просто воспользовался ей, ее беспомощностью и отчаянным положением, совсем притупилось, тем более, что она сама гнала эту мысль от себя. Это свершилось, и… И что? Она не могла понять себя да и не пыталась. Но ужас, переполнявший ее душу, исчез. — Я есть хочу… — повторила она, приподнимаясь на локте. Он окинул ее взглядом, потом натянул на ее белеющее в темноте тело покрывало и вышел, бросив ей подобранную на полу сорочку. Принес ужин — мясо с овощами, явно из заказанного себе, а не обычное «ешь, что дают». Когда он принес еду, она уже оделась и сидела на кровати, закутавшись в одеяло. Ей было странно хорошо. Тянуло теплом от неостывшего камина и в его золе вспыхивали искорки. Она с трудом удержалась, чтобы не кинуться есть так, как давно уже ела жадно и руками, взяла ложку и тогда торопливо стала жевать. Но перед этим успела ему благодарно улыбнуться. Он сел напротив, разглядывая ее. Молча, цепким взглядом. То ли изучая, то ли раздевая взглядом. Сейчас он был похож на большого добродушного медведя из какой-то народной сказки. Она ела и не могла остановиться, как тогда когда к ним с Маргаритой приехал Артуа и закатил им пир. Но перехватив его взгляд попыталась улыбнуться с набитым ртом и снова торопливо уткнулась в тарелку. Где-то в каком то уголке сознания она успевала подумать о том, что так нельзя, это неправильно, ее не одобрили бы ни матушка, ни Марго, но эти мысли тут же гасли. Она снова посмотрела на Берсюме и благодарно затрясла головой. Он достал очередную бутылку яблочной кислятины и подлил ее Бланке в щербатую кружку. Наверно, лучше бы это было горячее молоко или наваристый бульон, или настой на листьях шиповника. Но похоже, в логове коменданта водилось только это. — Спасибо, оно. вкусное… — Бланка торопливо ухватилась за кружку и стала пить. Голова чуть кружилась. Она не задумывалась над тем, что ест некрасиво — в последние месяцы она разучилась над этим думать. Она даже закашлялась, сделав слишком большой глоток. Он пересел к ней поближе и совершенно по-свойски похлопал по спине. Потом потрепал лапищей светлые кудряшки, уже совершенно не церемонясь. Утром Бланка проснулась поздно. Солнце уже ушло из того окна, где был виден рассвет, и светило в маленькую бойницу, свет в которую попадал только днем. Она лежала и бездумно смотрела в потолок. В свою комнату она и вернулась под утро, когда темноты больше не было, а возле ее кровати горел, когда она засыпала, маленький масляный светильник. Кроме обычного грубого одеяла она была укрыта еще одним, суконным и простеганным. Сейчас светильник почти догорел и только мерцал на самом конце фитилька красным огоньком как лампадка. Она попыталась вспомнить все, что произошло. Страшное волнение, в котором она жила со смерти Маргариты, а на самом деле ведь и до нее, когда надежды на освобождение оказались вдруг напрасными, оставило ее. Она была странно спокойна. Спать не хотелось, но она свернулась в кровати, получше укуталась одеялом и стала думать, позволяя солнечному свету искриться на ее ресницах. Бланка была бесхитростной, избалованной и наивной девушкой, хотя считала себя умной и находчивой. Раньше она и вправду была находчивой и ей просто везло, ведь ее и Маргариты хитрости долгое время удавались и однажды она даже в лицо соврала самому королю Филиппу и это прекрасно прошло. Сейчас, вспоминая прошедшую ночь, проведенную в постели Берсюме, она вначале содрогнулась, но тут же начала искать себе оправдание, и тут же его нашла и не одно. То, что сейчас ее не терзали кошмары, уже ведь говорило за то, что она правильно поступила! И потом, от нее же все отступились, все ее бросили: она даже не может писать письма мужу, больше нет ее любимой подруги, а страшный ее визит ночью был слишком реален и Бланка откровенно призналась себе, что находилась на пороге безумия или уж и впрямь ее окружают демоны как нераскаявшуюся грешницу. Но ведь быть такого не может: она же давно раскаялась и исповедалась, она кается постоянно в церкви и капеллан отпускал ей грехи, значит тут что-то совсем другое. Тогда что же? Бланка нахмурилась и вдруг широко раскрыла глаза. Ну конечно! Она же смогла сделать то, что не удалось Маргарите! Ведь Маргарита сразу попыталась влюбить в себя коменданта, и использовать это для освобождения! И это ей не удалось! А она, ее младшая подруга, смогла! Да, пришлось сразу лечь с ним в постель, ну и что же? Ради свободы и спасения жизни можно и не на такое пойти! «Зато теперь, — думала Бланка и на ее губах впервые за долгое время заиграла мечтательная улыбка, — он будет влюбляться в меня все сильнее и сильнее, потом я уговорю его позволить мне прогулки, потом… потом он перешлет от меня письмо Карлу, а второе — матушке, и мы вместе с ней что-то придумаем, и я буду спасена! А может быть Карл, получив наконец от меня письмо, добьется моего освобождения! Я все сделала правильно, ах, какая я умная и хорошая! Марго не смогла, а я смогла!» Она тут еще подумала, что когда Марго пыталась соблазнить коменданта, у них обеих совсем не было волос, а у нее, Бланки, сейчас очень милые белокурые кудряшки, и они уже почти закрывают уши. А еще ей не было холодно и не хотелось есть, и она чувствовала себя бодрой. Подумав так, она сбросила одеяла и подбежала к окну. День снова был солнечным, но ветреным и по пастбищам там, внизу, ветер гнул высокие травы. Она улыбалась и думала о хорошем. — Выспалась? — грубый голос коменданта показался Бланке сегодня другим. С нотками нежности и заботы. — Берсюме подошёл к ней со спины и накинул ей на плечи шерстяной платок с вышивкой по краям — очевидно, купленный на ярмарке как средство обольщения для одной из местных девиц. — — Ветрено тут. Простудишься ещё, — сказал он и на секунду прижался щекой к ее светлым пушистым волосам. Она повела плечами, принимая его ласку. Ей так давно ничего не дарили… Ладонью она погладила платок и наклонила голову, приглашая его поцеловать ее в шею. — Ветерок теплый очень, и цветами пахнет! — сказала она, так чтобы он почувствовал в ее тоне улыбку, — так красиво… Такой красивый подарок… И тут, сама не понимая почему, она задрожала. Голова, склоненная на плечо… Голова, склоненная на плечо… И дыхание сзади… Она резко обернулась и растерянно посмотрела на него. Он, было наклонившийся к поставленной тонкой шейке, вопросительно приподнял брови, потом привлек ее к себе за талию. — А дрожишь так, будто тебе холодно, — усмехнулся он. — Я тебе еды принес, завтракать. Когда поешь, позовешь — заберу посуду. — В миске была каша неаппетитного серого цвета, но в этот раз на деревенском молоке, а не на воде, как обычно. Бланка позволила ему прижать себя к груди и, успокоившись, подставила губы для поцелуя. «Я делаю то, что не смогла сделать Марго!» — успела подумать она. И то, что каша сегодня другая, она успела заметить. Как когда то Маргарита, Бланка села на кровать с миской в руках и держала ее чувствуя тепло ладонями. Потом взяла ложку и неторопливо стала есть. Все могло быть иначе но она гнала любое сомнение. День начался хорошо… Надо только не ошибиться, надо уверенно идти к цели! Пока, она сбегала вниз и позвала коменданта, а когда он пришел за посудой, кротко сказала, опустив глаза: — Я подумала, что волосы будут лучше смотреться, если их вымыть, и вообще… Я хотела бы выглядеть лучше… Эта рубашка такая старая… Он оглядел ее, потом кивнул. — это можно. Принесу тебе воды. Хотя… погода нынче теплая. Может… — он воровато оглянулся на дверь и продолжил: — если я свожу тебя к речке, никому не будет до этого дела. Там и воды много, и золу возьмем волосы промыть, и отдохнешь, а? — К речке?! — чуть не выкрикнула изумленная Бланка, захлопав в ладоши от восторга. Она все же вовремя заглушила крик и закончила уже шепотом, — это можно, это правда можно?! — глаза у нее горели. Он пожал плечами. — Ну а почему нет? Да хоть сейчас. — На самом деле у коменданта были на это свои причины. Когда привезли узниц, ему строго-настрого велели следить за каждым их шагом и быть настороже. Когда погибла Маргарита, Артуа намекнул, что Бланка не особо интересует двор, а значит… Значит, можно делать послабления. И прогулки — одно из них. Так почему бы девочку и не свозить помыться в реке? Тем более, спина не железная, а воду в башню не натаскаешься. А слуг привлекать к этому делу он не хотел. — Я… Я прямо сейчас хочу! — Бланка засияла. И это уже не было игрой, когда она вдруг подошла к нему и, запрокинув голову, подставила губы для поцелуя. Он влюбляется! Он в меня влюбляется! — твердила она себе. Он охотно поцеловал ее, обнял за плечи и повел к двери. На лестнице поддерживал под руку, точно правда рыцарь, хотя его манеры уступали манерам придворных. В лицо пленнице ударил солнечный яркий свет, а волосы распушил теплый ветерок. Если наверху он казался прохладным, то от нагретой земли шел жар и день был по-настоящему чудесным. В замковый двор ее выводили только по воскресеньям на мессу и то можно было лишь пересечь двор, сесть в церкви на жёсткую скамью и потом вернуться обратно. Бланка подставила бледное лицо солнцу и зажмурилась. У нее закружилась голова, она чуть не упала и вынуждена была схватиться за руку коменданта. Комендант легко подхватил ее на руки и пересёк двор до конюшни. Там нетерпеливо перебирал ногами уже запряженный жеребец Берсюме. — Тут пешком до речки далековато. Так что довезу, — усмехнулся он. Поставил ее на ноги, отвязал узду и вывел коня из стойла. Вскочил сам в седло, подхватил Бланку под мышки и посадил перед лукой седла боком. — Господи, боже, я так счастлива! — выдохнула Бланка, оглядываясь. С коня казалось, что она сидит жутко высоко, так давно она не ездила верхом. Она пропустила густую гнедую гриву через пальцы и вздохнула от счастья Любой мужчина в душе мечтает чувствовать себя рыцарем. Берсюме, с его простонародным происхождением, уж точно не был исключением. Рядом с миниатюрной и восторженной Бланкой это было совсем несложно. Так что Робер невольно ухмыльнулся и пришпорил коня, заботливо поддерживая принцессу за талию одной рукой. Конь заржал, всхрапнул и поскакал к воротам крепости, взбивая ногами клубы пыли. Бланке хотелось петь. Все произошло так стремительно, этот переход от отчаяния к надежде, в свету, ветру, солнцу. Она не верила до конца, пока ворота не распахнулись и копыта коня не застучали по толстым доскам крепостного моста, что стены крепости останутся позади! Ветер бил в лицо, ерошил еще довольно короткие волосы, заставлял щуриться. Пахло свежим сеном и цветами. Тут порхали бабочки и вспархивали из-под копыт коня воробьи со звонким чириканьем. Бланка прижалась к Берсюме и склонила ему на грудь голову. Он ехал молча, но Бланке казалось, что он заботлив и нежен. Точно влюблен, и влюблен по уши! Комендант остановился у водной глади. Спрыгнул с коня, спустил принцессу и протянул мешочек с золой — так обычно мыли волосы крестьянки. Кивнул ей на речку и, отпустив коня, сел у воды, не отводя взгляда от Бланки. Она помедлила. Мир вокруг сиял и пел, над водой висели синие стрекозы, весело шумела береза над головой. Бланка посмотрела на него и тут же нашла ему оправдание. Во первых, он же просто военный и не дворянин, откуда ему знать, что желательно бы отвернуться? Во вторых, я вчера сама разделась перед ним, и пусть уж, глядя на меня, влюбится сильнее! — Никто не увидит, кроме… тебя? — решилась она назвать его на «ты», распуская шнурок сорочки у шеи. — Ну а кто здесь может быть? Если только случайно забредут. Деревня далеко, — сообщил Берсюме, зажимая в зубах соломинку. Он опёрся спиной о ствол одинокой сосны и закинул руки за голову. — А я отвернуться не могу — не велено. Да и зачем после вчерашней ночи? — улыбочка по губам скользнула похабная, но тон голоса был мягкий. Смущенно она покачала головой, но все же сняла рубашку, положила ее на траву и пошла к воде, повернувшись к нему спиной. Вода была тут в затоне теплой. Сначала было мелко, но быстро начиналась глубина, и умевшая с детства плавать, правда не очень хорошо Бланка с коротким визгом окунулась с головой. тут же вынырнула и ударила по воде рукой, поднимая брызги. — Это чудесно! Это просто чудесно! — она легла на спину и немного проплыла. «Все идет прекрасно. Он скоро будет от меня без ума!» — Если что, зови на помощь, — крикнул Берсюме, сложив руки лодочкой у рта, — вытащу. — Сам правда попыток зайти в воду не делал. — Я умею плавать! — весело крикнула Бланка. Она нащупала дно и встала. Вода доходила ей до плеч. Она провела рукой по мокрым волосам и медленно, чувствуя на себе взгляд мужчины, вышла. Это было ещё, конечно, не счастье и не свобода. Но это были шаги навстречу свободе! Он поднялся и шагнул ей навстречу. Помог промыть волосы песком, потом расчесал грубым крестьянским гребнем. Потом все же сам разделся и плескался рядом с ней. Потом они просто валялись на траве в обнимку раздетые и смотрели на облака. — Вы не представляете, как я вам благодарна… — шепнула ему Бланка, положив голову ему на грудь, — я живу, наконец-то я живу… — она чуть не сказала, что будет прекрасно, если Берсюме прямо сейчас отвезет ее к Карлу, но вовремя одумалась. Он не ответил, погладив жёсткой ладонью ее по спине. От него пахло потом — человеческим и конским — запах впитался, и речная вода не смывала его — волосы на груди кололи Бланке щеку, а сам он был далек от совершенства внешне. Потом они любили друг друга. Она больше не сравнивала его ни с Карлом, ни с Готье. Да, это было грубее. Он даже стискивал иногда ее так, что становилось больно, и позволял себе не то, что ей нравилось, но — он был настоящим и живым, а вокруг кипела природа, и когда она открывала глаза, ей сквозь листву сверкало солнце. «Я свободна… Пройдет время и он точно также на коне отвезет меня в Париж… он от меня без ума… он… он. Он!» Он поднялся практически сразу после соития, оборвав ее надежды на объятия и негу. — у меня дела в замке. Да и тебе нечего так долго отсутствовать. В конце концов это нарушение приказа о твоём содержании — некстати сообщил он не терпящим возражений тоном. Она жалко улыбнулась, но решила не настаивать. Молча встала, надела рубашку. Она пока прощала ему это «ты», но со временем она сумеет внушить уважение к себе. Ведь совсем недавно смогла дать ему гневную отповедь… просто сейчас это не нужно… Всю дорогу обратно она молчала. Он тоже не спешил говорить. Проводил ее в комнату и запер нижнюю дверь. Наверно, он мог бы подарить ей букет полевых цветов, но почему-то не подарил. Он ушел и она осталась одна — и о волшебном дне на свободе напоминало только одеяло на кровати да брошенный на лавку дешёвый платок.