Там, где раньше была пустота

В кожу стянутых за спиной запястий до крови впивалась жесткая веревка. Во рту было сухо от кляпа, а стянутые волосы, за которые ее держал один из отморозков, причиняли почти невыносимую боль. Однако больше всего Нателлу беспокоила задравшаяся юбка и сальные взгляды, которые собравшиеся в школьном мужском туалете парни кидали на ее обнажившиеся бедра. Люди, ненавидящие других людей за их национальность не были для нее новостью, так что Нателла старалась обходить их по широкой дуге. Хотя в ее внешности не было ничего, что выдавало бы еврейское происхождение, не считая густых темных волос, фамилия Мандельбаум и отчество Наумовна говорили сами за себя. Поэтому Нателле приходилось терпеть насмешки, обидные выкрики в спину, тычки на переменах и в столовой. Иногда язык так и чесался ответить этим придуркам какой-нибудь колкостью в ответ на очередной выпад в свой адрес, но она неизменно прикусывала его, так как понимала, что за попытку отстоять себя придется платить очень дорого, а заступников у нее нет и не предвидится. Но сейчас Нателла понимала, что своей безответностью сделала только хуже. Когда она сегодня после дежурства в классе собралась идти домой, на выходе на лестницу ее ударили по голове чем-то тяжелым, а пришла в себя она уже в мужском туалете в дальнем крыле школы, связанная по рукам и с кляпом во рту. Казалось, что парни сами не знают что с ней делать. Они смотрели то на Нателлу, то друг на друга, то на Витьку Прохоренко, который был в их компании лидером. В помещении стояло напряженное молчание. Наконец Витька, поняв, видимо, что дальнейшая неопределенность подорвет его авторитет, оторвался от стены, которую подпирал последние несколько минут и приблизился к Нателле и произнес: — Что бы такого нам с ней сделать? Попытка Витьки потянуть время была, по мнению Нателлы, довольно посредственной, однако его окружению она зашла на ура. Все разом загалдели, наперебой предлагая варианты для ее дальнейшей судьбы. К сожалению или к счастью, шум при этом поднялся такой, что Нателла не могла разобрать ни слова. Галдеж оборвался так же внезапно, как и начался, и в наступившей тишине отчетливо прозвучали слова парня, чьего имени Нателла не знала, но слышала, что за невысокий рост его наградили прозвищем Шкет: — Пацаны, а может мы ее ну это… Того… У Нателлы по спине пробежал холодок. Ее мучители тем временем с сомнением переглядывались. — А вдруг узнают? Тогда что — в тюрягу? — спросил один. — Да ничего она не докажет. — возразил ему другой, но уверенности в его голосе не было. Было видно, что предложение Шкета их больше напугало, чем воодушевило, и Нателла облегченно выдохнула. По крайней мере, самого страшного она избежит. Облегчение, однако, было преждевременным. Ленька Михайлов, державший Нателлу за волосы, с силой встряхнул ее, отчего у нее против воли вырвался стон, и сказал: — Да что вы как бабы? Зассали что ли? Начнет болтать, вырежем язык. Ума Ленька был невеликого и держал его Витька только за то, что он был бугаем, каких мало. И сейчас, похоже, очень об этом жалел, как и о затее с похищением Нателлы. На его лице так явно отражались и нежелание много лет хлебать баланду в местах не столь отдаленных и понимание, что отступление будет означать неизбежную потерю авторитета, что Нателле стало бы от этого смешно, если бы не ее нынешнее положение. Внезапно Витька ухмыльнулся. Он выпрямился и, оглядев своих прихвостней победоносным взглядом, произнес: — Да сильно надо об нее мараться. Лучше пометим ее. — с этими словами Витька достал из кармана нож. — Вырежем ей на лбу ихнюю еврейскую звезду. Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, Нателла изо всех сил двинула наклонившегося к ней Витьку ногой в пах. Он согнулся пополам и, выронив нож, выдохнул: — Сука! Пока Витька корчился на полу, Ленька, не отпуская волос Нателлы, наклонился и подобрал упавший нож. Затем он грубо бросил Нателлу на пол, наступил ногой на грудь и поднес нож к лицу. — Ну все, гнида. — процедил он. — Я тебя… — А ну-ка лапы сейчас от нее как-нибудь быстро убрал. Вслед за этими словами, будто парализовавшими всех собравшихся, Нателле послышались звуки синтезатора. На миг она подумала, что от всего случившегося у нее поехала крыша, однако, когда Ленька убрал с ее груди ногу, чтобы повернуться и рассмотреть тех, кто осмелился прервать расправу, она, несмотря на боль, смогла приподняться и увидела стоящих в дверях троих парней, один из которых и впрямь играл на синтезаторе. На всех троих были темные очки, а на том, что стоял в центре еще и черные перчатки. Судя по всему это была местная легенда: банда «Железные рукава». Эти трое появлялись в школе раз в пятилетку, да и то только за тем, чтобы подействовать на нервы учителям и отжать у пары-тройки старшеклассников выдаваемую родителями на обед мелочь, так что Нателла, которую особо не привлекал весь этот флер таинственности, которым слухи окружали «Рукавов», даже толком не знала, как они выглядят. От одноклассниц, помешанных на лидере банды, Мише Стрельникове, она знала, как они одеваются и где их в последний раз видели, однако лицом к лицу встретилась с ними только сейчас. Лидер «Рукавов» тем временем выступил вперед: — Я что, что-то непонятное сказал? Девушку отпустили и свалили отсюда. — А то что? — дерзко спросил Витька, но было видно, что он порядочно напуган. Стрельников, не говоря ни слова, кивнул одному из своих ребят, тому, что без синтезатора, и тот вытащил из внутреннего кармана пиджака пистолет. — Как говорят американцы, кто обижает женщин, тот… тому… Ну, в общем, плохо ему будет. Несколько скомканный конец фразы самую малость подпортил впечатление, однако Витьке и его компании хватило и этого. Не сговариваясь, они ломанулись к выходу из туалета, едва не снеся тех, кто им угрожал. Не дожидаясь пока они уйдут, главарь «Рукавов» подошел к Нателле, подобрал выроненный Ленькой нож и разрезал веревку, которой были перевязаны ее запястья. Нателла первым делом оправила юбку, затем вынула изо рта кляп. Миша и парень с пистолетом помогли ей встать. — Спасибо. — надо было, наверно, сказать что-нибудь еще, но слова не шли. Стрельников неожиданно смутился. — Да что ты… Пустяки же. Ты как, в порядке? — Да. — Ну и хорошо. — казалось, он волнуется сильнее, чем сама Нателла. — меня, кстати, Миша зовут. — А меня Нателла. — волосы были в страшном беспорядке и она попыталась пригладить их руками. — Очень приятно. — Миша, казалось, справился с волнением и говорил гораздо спокойнее. — А это, — он показал на сопровождавших его парней. — Моя банда — «Железные рукава». Который с синтезатором — Валера, а это — Стрельников указал на парня, который пугал похитителей Нателлы пистолетом. — Дима. Как тебе? На взгляд Нателлы, все трое смотрелись как полные придурки. Темные очки мало того, что неуместно смотрелись в помещении, так еще и были сегодня абсолютно бесполезны, так как на улице было пасмурно. Костюмы, в которые были одеты ребята, явно были взяты с чужого плеча, потому что сидели на них просто кошмарно. Не уже говоря про синтезатор и подставку для него, которые бедный Валера, очевидно был вынужден таскать с собой. Но говорить такое людям, которые только что спасли тебя от увечья, а возможно и от чего-то похуже (Нателла не была высокого мнения относительно адекватности витькиных прихвостней и его способности держать их в узде), было как минимум некрасиво, а как максимум свински неблагодарно. Поэтому Нателла уважительно наклонила голову и сказала: — Впечатляет. — в конце концов, это даже не было враньем, «Рукава» действительно впечатляли. Миша просиял так, словно от ее одобрения зависела вся дальнейшая деятельность его банды. Дима и Валера тоже выглядели польщенными. Нателла кивнула им обоим по очереди. — Мне тоже очень приятно. Еще раз спасибо, что выручили меня. Они смутились похлеще, чем их лидер и пробормотали нечто нечленораздельное. Сам Стрельников тем временем поднял с пола сумку Нателлы и протянул ей. — Посмотри, все ли на месте. Если чего-то нет, только скажи. Все вернем в лучшем виде. Но из сумки ничего не украли и, похоже, ее даже не открывали. Видимо, сама Нателла интересовала витькину банду больше. Услышав, что все на месте, Миша удовлетворенно кивнул и предложил: — Хочешь, мы проводим тебя до дома? Так, на всякий случай. Нателла согласилась. Кто знает, не захотят ли Витька и его подручные отомстить ей за испытанное унижение, если она пойдет домой одна. Главу “Железных рукавов” ее согласие заметно обрадовало. Он кивнул своим ребятам и Дима открыл Нателле дверь, а Валера, взяв под мышку синтезатор и отодвинув подставку для него, отступил в сторону, давая ей пройти. Нателла сочувственно вздохнула. Вся эта возня с синтезатором мало того, что смотрелась нелепо, так еще и явно причиняла Валере много неудобств, а смысл ее Нателла решительно не понимала. Это уже потом она узнала, что в «настоящих» бандах иметь в своем составе музыканта считается крутым. А «Железные рукава», несмотря на молодость, уже успели отметиться в нескольких серьезных делах. Нателла, когда Валера объяснил ей, что наличие в банде музыканта существенно поднимает ее престиж, поинтересовалась: — А почему синтезатор? Неудобно же такую махину с собой таскать. Валера смутился (тогда Рукава еще немного стеснялись ее), но все же ответил: — Так я ни на чем другом больше не умею. Я в музыкалке в классе фортепиано учился. После того случая в туалете Нателла стала часто видеться с «Рукавами». Они постоянно встречали ее у дома, у школы и предлагали свою помощь и сопровождение. Иногда они были вместе, иногда Миша приходил один. Все девочки жутко ей завидовали, а те, кто еще недавно обзывал и не давал проходу, теперь обходили Нателлу десятой дорогой. Одноклассницы сперва не дававшие покоя расспросами, после коротких и односложных ответов оставили ее в покое. Да и сильно много рассказать им Нателла бы не смогла, даже если бы захотела. Во время их встреч ни Миша, ни Дима с Валерой особо не распространялись о своих делах. В основном они говорили о ней. Верней, говорила Нателла, а ребята слушали. В начале речь шла о чем-то незначительном. О том что Нателле нравится делать в свободное время, чем она думает заниматься когда закончит школу и все в таком духе. Но однажды, когда они вдвоем с Мишей гуляли по парку, он сказал: — Слушай, Натка, — Миша начал так ее называть еще в самом начале знакомства и она не возражала. — Ты извини, но я хочу тебя спросить. Но если не хочешь отвечать, то не надо... Он на мгновение замялся, а затем, посмотрев ей прямо в глаза, выпалил: — Расскажи мне про себя. — Так я же вроде только этим и занимаюсь. — на самом деле Нателла поняла, что имеет в виду Миша. Этого вопроса она давно ждала и заранее решила, что все ему расскажет. Он тем временем продолжал: — Ты ведь не местная. Ты приехала несколько лет назад, живешь у тетки. И я хочу узнать, откуда ты и как жила, пока не переехала сюда. Если ты не против, конечно. — добавил он после непродолжительной паузы. Нателла кивнула. — Не против. Давай присядем. Они прошли в конец аллеи, подальше от посторонних глаз, и опустились на скамейку. Нателла немного помолчала, собираясь с мыслями, и начала: — Я раньше жила в Ульяновске, с родителями. Жили мы как все, тут рассказывать нечего. Разве что родители никогда мне не говорили, как папа жил до того, как женился на маме. Про маму я знала, что она приехала в Ульяновск из этого города учиться, что здесь у нее живет сестра и что с папой они познакомились в отдаленном углу городского парка, куда оба приходили, чтобы посидеть в одиночестве. Они оба всегда смеялись когда говорили об этом. Рассказывали, что сперва злились друг на друга из-за того, что их тайное место больше не тайное, и даже договорились приходить в разное время, чтобы не сталкиваться. — А потом, — Нателла улыбнулась. — Их стало тянуть друг к другу. Папа однажды решил прийти в мамино время, чтобы увидеться с ней. Но когда он пришел, ее там не оказалось, потому что она решила прийти в его время, чтобы, как ты уже понял увидеться с ним. Папа решил, что мама перестала ходить в парк, расстроился и сам прекратил гулять там, так что мама его тоже не застала. Какое-то время они оба не ходили в парк, а потом случайно встретили друг друга на улице. Они не сказали, о чем тогда говорили между собой, но с этого дня они ходили в парк вместе. Через полгода они поженились, а еще через год родилась я. Меня назвали Нателлой, потому что папа хотел, чтобы меня звали Наташей, а мама хотела, чтобы у меня было необычное и красивое имя. А потом... Нателла тяжело вздохнула. Она уже очень долго ни с кем не говорила о том, что произошло потом. Тетка не была тем человеком, перед которым ей хотелось бы открывать душу, а завести в этом городе близких друзей у нее не получилось. Когда она только приехала из Ульяновска, одноклассники пытались завязать с ней разговор, звали гулять, но Нателла, которая и раньше была не особо разговорчивой и общительной, после того, что случилось, еще сильнее закрылась в себе, поэтому после нескольких отказов ее оставили в покое. С Мишей все было по-другому. Нателла видела, что он спрашивает не из пустого любопытства и сама хотела рассказать ему об этом, но вспоминать прошлое и говорить о нем оказалось сложнее, чем она думала. Наконец она собралась с духом и продолжила: — Когда мне было тринадцать, мама погибла. В автобус, на котором она ехала, врезался грузовик. Папа не смог пережить ее смерть и умер через полгода от сердечного приступа. Меня забрали в детдом, но пробыла я там недолго. — Тебя забрала тетя? — в голосе Миши звучало беспокойство. Похоже, он жалел, что задал свой вопрос — видимо очень уж несчастное лицо было у Нателлы. Но, несмотря на то, что воспоминания причиняли боль, ей все же хотелось выговориться и она не приняла его не озвученного предложения завершить рассказ. — Нет, меня забрал другой человек. Он же рассказал мне о прошлом моего папы. Это был раввин, возглавлявший местную еврейскую общину. Ребе Ицхак Гурвиц был одним из немногих людей, о которых Нателла вспоминала с теплотой. Благодаря его заботам в детдоме, куда ее отвезли прямо из больницы после того, как скончался отец, она не пробыла даже суток. Уже на следующее утро ей сказали собирать вещи, а когда она их собрала, привели на проходную, где ее ждал пожилой мужчина, высокий и худой, весь в черном, в черной же шляпе, с длинными неподстриженными прядями волос на висках. Увидев Нателлу, он встал со скамьи, на которой сидел, и, мягко улыбнувшись, сказал: — Здравствуйте. Вы ведь Нателла Мандельбаум? Соболезную вашей утрате. — он сочувственно покачал головой. — Меня зовут Ицхак Лейбович Гурвиц. Ваш отец не рассказывал обо мне? Несмотря на то, что раввин обращался к ней на «Вы», в его словах звучало гораздо больше теплоты и участия, чем в словах работников больницы и детдома, которые обращались с ней как с ребенком, не проявляя никакого сочувствия. На вопрос рассказывал ли ей о нем папа, Нателла покачала головой. Ицхака Лейбовича это не слишком удивило. — Сейчас, если не возражаете, мы отправимся ко мне домой, а завтра сходим к вашей бабушке обсудить вопрос с опекой. Нателла удивленно подняла глаза. Она впервые слышала о том, что у нее есть бабушка. Ицхак Лейбович, похоже, был готов и к этому. Он снова покачал головой и сказал: — Я думаю, будет лучше, если мы обсудим это не здесь. Всю дорогу до дома раввина они провели в молчании. Нателла вспоминала, как родители каждый раз, когда она спрашивала их о прошлом папы, о его семье, уходили от ответа или говорили: «Расскажем, когда ты подрастешь». Она ломала голову над тем, что могло случиться в жизни отца такого, что он до самой смерти скрывал это от собственной дочери. В доме ребе их встретила женщина в черном платье, с косынкой на голове, под которую были тщательно убраны волосы. — Сарочка, — сказал Ицхак Лебович, заходя в квартиру. — Это Нателла. Нателла, это моя жена, Сара Эфраимовна. — Что за церемонии, просто Сара. Или лучше зови меня ребецн, если ты не против. Проходи, милая. — она обняла Нателлу за плечи и повела в гостиную. Там она усадила Нателлу на диван и, сказав, что ребе сейчас подойдет, вышла. Нателла, пытаясь отвлечься от терзающих ее раздумий, стала рассматривать комнату, в которой оказалась. Она совсем не походила на комнаты в квартире родителей Нателлы или в квартирах их друзей. Мебель была будто прямиком из прошлого века, на окнах висели тяжелые шторы и повсюду было множество фотографий, в большинстве своем черно-белые, с которых на Нателлу смотрели люди, одетые почти так же, как Ицхак Лейбович и его жена. Скоро в комнату вошел сам ребе, а с ним и ребецн. Сара Эфраимовна села на диван рядом с Нателлой, а Ицхак Лейбович опустился в стоявшее рядом кресло. — Как вы наверняка уже поняли, — начал он. — ваш отец был евреем. Я знал его с самого рождения. Мы с Наумом, можно сказать, выросли вместе. — ребе грустно улыбнулся. — После того, как он встретил вашу маму и полюбил ее, он ушел из общины, потому что его собственная мать, ваша бабушка, и другие родственники были против их брака. Ицхак Лейбович замолчал и перевел взгляд на Нателлу, показывая, что ожидает ее вопросов. У Нателлы же был только один вопрос, которым она задавалась с того самого мгновения, когда услышала, что у нее есть бабушка: «Почему ни мама, ни папа ничего мне про это не говорили?». Но вряд ли ребе мог дать ей на это ответ, поэтому она ничего не сказала. Неизвестно, как Ицхак Лейбович истолковал молчание Нателлы, однако после минутного молчания он вздохнул и снова заговорил: — Ваш отец не общался со своей семьей с тех пор, как ушел, и они тоже не желали ничего о нем слышать. Однако, будем надеяться, что теперь все изменится. Смерть часто примиряет людей с тем, с чем не могла примирить жизнь. Завтра, если вы не против, мы отправимся к вашей бабушке и попробуем убедить ее принять вас. Он снова замолчал и посмотрел на Нателлу, и на этот раз ожидание в его взгляде было требовательней, чем в предыдущий. Нателла и сама понимала, что на этот вопрос ответить надо. Поэтому, пересилив себя, она сказала: — Хорошо, я пойду. Нателле не хотелось жить у незнакомой женщины, пусть бы даже у родной бабушки, ведь несмотря на родство она отвергла сына только из-за того, что он полюбил неугодную ей женщину. Однако, если бабушка согласится взять ее к себе, ей не придется уезжать из Ульяновска к тетке по матери или жить в детдоме, если она откажется от нее. — Вот и хорошо. — Ицхак Лейбович удовлетворенно потер руки. — Эту ночь вы проведете в нашем доме, а там посмотрим. Если вам что-то понадобится… — Ицик, — прервала мужа Сара Эфраимовна. — ты не рассказал Нателле про Гилочку. Ребе шлепнул себя по лбу. — Ах, конечно. Прошу меня простить. Гила, Гила Аароновна — это ваша тетя. Я говорил с ней о вас. Она обещала поддержать нашу просьбу к вашей бабушке. Ципора Яковлевна (так зовут вашу бабушку) женщина суровая и непреклонная, но будем надеяться, что даже если мы потерпим неудачу, дочь сможет на нее повлиять. — все это Ицхак Лейбович произнес весьма бодрым тоном, однако Нателле видела, что он сам не верит в то что говорит. Вряд ли женщина, отрекшаяся от родного сына, станет прислушиваться к дочери. Остаток дня и ночь прошли как в тумане. Нателла ворочалась на постели в отведенной ей комнате не в силах уснуть. За ужином она едва заставила себя съесть хоть немного, чтобы не обижать хозяев. Она думала то о родителях, то о бабушке и тете, гадала, примут они ее или нет. Пыталась решить, как лучше вести себя и что говорить. Последнее оказалось совершенно напрасным. Ципора Яковлевна, едва услышав, чего от нее хотят, принялась кричать и ругаться, не давая вставить ни слова ни то что Нателле, а даже раввину и дочери. Нателла мало чего понимала из того, что говорила бабка, потому что половина ее речи состояла из незнакомых ей слов, да это было и к лучшему, потому что, похоже, слова эти были весьма нелестными и были направлены против родителей Нателлы и ее самой. Постепенно запал Ципоры Яковлевны начал сходить на нет и у раввина и Гилы Аароновны появилась возможность высказаться. Однако ни увещевания Ицхака Лейбовича, ни умоляющий тон дочери не поколебали ее решимости и казалось только придали сил для дальнейшей ругани. Нателла старалась держать себя в руках, хотя от слов бабки кровь в ней закипала. Ее сдерживало только присутствие раввина и тети, которая явно была на ее стороне. Сейчас она, заламывая руки говорила: — Мама, но ведь это же дочка нашего Наумчика. Мы должны о ней позаботиться! При этих словах Ципора Яковлевна взвилась как ужаленная: — Никогда! Ноги отродья этой шиксы не будет в моем доме! Этого Нателла вынести уже не могла. О еврействе тогда она не знала почти ничего, но слово «шикса» и его значение было ей известно. Бабка явно собиралась сказать что-то еще, но Нателла, впервые с тех пор, как переступила порог ее дома, посмотрела ей прямо в глаза и ледяным тоном произнесла: — Слушай меня, ты, старая кошёлка — если бы не присутствие ребе, она выразилась бы и покрепче, благо ее словарный запас (спасибо одноклассникам и дворовой шпане) несколько отличался от приличествующего девочке из хорошей семьи. Однако употреблять подобные выражения при Ицхаке Лейбовиче язык не поворачивался. — еще одно слово о моей матери и говорить в следующий раз ты сможешь только со вставной челюстью. Несколько секунд бабка пораженно молчала, а потом принялась ругаться с новой силой. — Нет, вы это слышали? И вы хотите, чтобы я взяла эту оторву в свой дом? Помяните мое слово, она кончит либо в тюрьме, либо на панели! Нателла не стала дослушивать, как Ципора Яковлевна в красках расписывает что она за человек и что ее ждет. Она развернулась и вышла на улицу. Ей было стыдно перед Ицхаком Лейбовичем и Гилой Аароновной, которые так старались ради нее, но терпеть, как бабка поливает грязью ее родителей, Нателла не могла и не хотела. Лучше провести всю оставшуюся жизнь в детдоме, чем хоть один день в обществе Ципоры Яковлевны. Теперь она понимала, почему папа никогда не говорил о своем прошлом. ей бы тоже не хотелось вспоминать таких родственников и тем более говорить о них своим детям. Вскоре из дома вышел и Ицхак Лейбович. — Простите, — сказала ему Нателла. — простите, что подвела вас. Мне жаль. — Это я должен просить у вас прощения. — Ицхак Лейбович вздохнул. — С самого начала я был уверен, что Ципора Яковлевна нам откажет, но надеялся, что Гила поможет ее убедить. А вы поступили правильно, вам не за что извиняться. У вашей бабушки не было права оскорблять ваших родителей. Хотя Нателла и не хотела задавать ребе вопросы, касающиеся ее семьи, после очередного упоминания мамы и папы она не смогла удержаться. — Почему она так ненавидит маму? И почему отреклась от отца? Многим родителям не нравится, кого выбирают их дети, но они не отказываются от них. Ребе вздохнул. — Как вам объяснить… Понимаете, нам, всем нам, пришлось многое пережить тогда, в те трудные годы. Вы понимаете, о чем я. Конечно, легко тогда не было никому, но все же быть тайным христианином или тайным монархистом проще, чем тайным хасидом, если конечно быть тайным хасидом вообще возможно. Многие из нас пострадали. В том числе и ваш дедушка. Ципора Яковлевна очень тяжело переживала его арест. Из ссылки он так и не вернулся… Наша сила тогда, да и сейчас, была в нашем единстве. Поэтому то, что ваш отец решил жениться на нееврейке, для Ципоры Яковлевны выглядело как предательство. — А для вас? — спросила Нателла. — Хотя, лучше не отвечайте. — она не была уверена, что хочет услышать ответ. Ицхак Лейбович качнул головой. — Отчего же, я отвечу. В мире много путей, которыми может пойти человек. Кто может знать, какой из них угоден Всевышнему? И потом, ничто на свете не происходит без Его воли. Вы родились, а значит Он этого хотел. Ребе на миг замолчал, словно решал продолжать ему или нет. — И если уж говорить совсем откровенно, я понимаю вашего отца лучше, чем кто-либо другой. — он остановился и посмотрел на Нателлу. Сейчас он не выглядел всезнающим и мудрым, каким казался Нателле. Его обычное спокойствие, которого он не утратил даже в споре с Ципорой Яковлевной, покинуло его. Было видно, что разговор дается ему нелегко, но все же он продолжил: — Через несколько лет после нашей свадьбы с Сарой, выяснилось, что она не может иметь детей. Все вокруг охали и сочувствовали, а за ее спиной советовали мне развестись с ней и жениться на женщине, которая сможет родить мне детей. А я послал их к черту. Всевышний, конечно, повелел нам плодиться, но Сара мне дороже всего... И вот что я еще скажу: я верю в каждую букву Священного Писания и по мере сил соблюдаю заповеди, дарованные нам Всевышним, но если бы для того, чтобы быть с Сарой мне потребовалось отринуть все это, я сделал бы это не задумываясь по той же причине, по которой ваш отец покинул нашу общину ради вашей матери. Вечером Нателла сидела в отведенной ей комнате и думала над словами раввина. После его отповеди ей стало стыдно за то, что ее вопросы привели его в такое состояние. Она хотела было извиниться, но Ицхак Лейбович не дал ей договорить, сказав: — Не извиняйтесь, вашей вины здесь нет. Просто помните об этом, когда придет ваше время принимать решения. А потом он добавил: — Очевидно, жить у Ципоры Яковлевны вам не придется. Что ж, невелика потеря. У вас есть еще тетя со стороны матери. Если хотите, можете поехать к ней. — Неизвестно, захочет ли тетя, чтобы я с ней жила. — хмуро отозвалась Нателла. Ребе улыбнулся: — Не волнуйтесь, я поговорил с Марией Петровной еще до того, как поехать за вами. Она согласна принять опеку над вами. Простите, что не сказал вам этого раньше, я все надеялся, что получится уговорить Ципору Яковлевну… Нателла попыталась поблагодарить Ицхака Лейбовича за его хлопоты, но благодарности, как и извинения, он слушать тоже не стал. Тогда она попыталась выяснить, как у него получилось за такой короткий промежуток времени узнать телефон ее тетки, договориться с ней о ее приезде и забрать ее саму из детдома, но на это ребе только загадочно подмигнул и пообещал достать билеты до города, где живет ее тетя в самое ближайшее время. Нателла поднялась с кровати и подошла к окну. На улице стемнело и в соседних домах стали зажигать свет. Она еще раз задумалась над словами ребе о том, что ей когда-нибудь тоже придется принимать решения о своей судьбе. Нателла невесело усмехнулась. Теперь, когда у нее не осталось близких людей, ее выбор не будет волновать никого, кроме нее самой. И хотя Ицхак Лейбович и расхваливал тетю, у которой ей предстояло жить, сама Нателла не питала на этот счет никаких иллюзий. Она никогда не видела сестру матери. Та никогда не приезжала в гости, звонила редко, говорила только с мамой, да и то недолго. Если она и согласилась взять к себе Нателлу, то только ради приличий. Что ж, уже за это нужно быть благодарной. Внезапно в дверь постучали. На пороге стояла ребецн, а рядом с ней Гила Аароновна. — Мы не помешали? Гилочка хотела тебя увидеть, если ты не возражаешь. — Сара Эфраимовна посторонилась, пропуская Гилу Аароновну. — Можно, Нателлочка? — тетя замерла в дверях.Ее слова звучали робко, а на лице замерло испуганно-напряженное выражение. Похоже, жизнь с Ципорой Яковлевной не прошла для ее дочери бесследно. — Да, конечно, заходите. — Нателла заставила себя улыбнуться и сделала несколько шагов навстречу Гиле Аароновне. Это было меньшее, что она могла для нее сделать. — Не буду вам мешать. — ребецн отступила за порог. — Если что-то понадобится — зовите. Дверь за ней закрылась. Гила Аароновна прошла вглубь комнаты и села на кровать. Нателла опустилась рядом. — Спасибо за вашу помощь, за то что просили бабушку за меня. — сказала Нателла. Гила Аароновна махнула рукой. — Толку от этой помощи было как от козла молока… Прости, что тебе пришлось выслушивать эти ужасные вещи о твоих родителях. — Вы не виноваты. — возразила Нателла. Несчастный вид тети пробуждал в ней жалость и желание сказать что-нибудь, что порадовало бы эту замученную и усталую женщину. — И я действительно вам благодарна. Ваши слова может и не убедили Ципору Яковлевну, но для меня они значат много. Спасибо еще раз за них. Гила Аароновна кивнула. — Да, на этот раз я не отмалчивалась. Должна признаться тебе, когда твой папа сказал, что женится на Люсе, я повела себя очень недостойно. Я побоялась возражать маме и остальным родственникам и не поддержала Наумчика. Наверное, именно это и привело к тому, что он ушел из общины и не пытался примириться с нами, ведь мы с ним были очень близки… И за все эти годы я так и не нашла в себе сил прийти к нему или хотя бы позвонить и попросить прощения. Она всхлипнула, достала из кармана платок и его промокнула глаза. Нателла, поколебавшись, положила руку тете на плечо. Та накрыла ее своей. — Простишь ли ты меня, Нателлочка? Не станешь злиться на меня за мое малодушие? Нателла вспомнила вопли Ципоры Яковлевны, ее ругань, налившиеся кровью глаза и попыталась представить сколько сил и мужества потребовалось бы для того, чтобы этому противостоять. — Нет, я не злюсь на вас, Гила Аароновна. — честно ответила Нателла. — Тетя, Нателлочка, называй меня тетей. — Гила Аароновна улыбнулась сквозь слезы и погладила ее по щеке. Затем, покопавшись в сумке, она достала сложенный вчетверо листок бумаги и протянула его Нателле. — Вот, возьми. Это номер нашего телефона. Звони, когда захочешь, хорошо? — А уже на следующий день ребе достал мне билет до этого города и я переехала к тете. Тете Гиле я звоню очень редко, потому что Ципора Яковлевна почти всегда дома и почти всегда берет трубку сама. Ну а остальное ты уже знаешь. — завершила Нателла свой рассказ. На улице уже стемнело и в парке зажглись тусклые фонари. Миша, сглотнув, произнес: — Это… ужасно. — Могло быть и хуже. — хмыкнула Нателла. — Сейчас я живу на всем готовом. У меня есть своя комната, свои вещи. Тетя, конечно, никаких чувств ко мне не питает, но она обо мне заботится, так что жаловаться мне не на что. — Все равно, — возразил Миша. — Потерять родителей, столько лет провести в одиночестве… Как говорят американцы, такого не пожелаешь никому, кроме… никого. С этими словами Миша взял Нателлу за руку и крепко ее сжал. Нателлу поразило даже не это, хотя раньше Миша и остальные Рукава обращались с ней так, словно она была фарфоровой вазой династии Мин и могла рассыпаться в прах, если на нее слишком сильно дышать, а то, что перед этим лидер «Железных Рукавов», строго соблюдающий дресс-код своей банды и в жар, и в холод, снял со своей руки перчатку. Нателла сжала его руку в ответ: — Ну теперь я точно не одна, ведь у меня есть ты и ребята. Она встала со скамейки и Миша поднялся вслед за ней. — Ладно, — сказала она после нескольких секунд молчания. — пойдем уже по домам, не до ночи же здесь сидеть. Не отпуская рук, они оба повернулись и пошли к выходу из парка. Мише Стрельникову Нателла нравилась уже давно. У него не было недостатка в поклонницах разной степени назойливости и хотя он старался быть вежливым даже с самыми настырными и невыносимыми, ни одна из них не смогла завладеть его сердцем с такой быстротой и легкостью, с какой это сделала Нателла, которая, похоже, до момента их знакомства даже не подозревала о его существовании. Он долгое время не решался подойти к ней. В конце концов, она умная, красивая, из приличной семьи, отличница, выиграла областную олимпиаду по истории… Что у такой девушки может быть общего с начинающим уголовником? Даже в тот день, когда Миша все-таки решил познакомиться с Нателлой, взяв с собой для храбрости ребят, он до последнего сомневался стоит ли это делать. И только когда не обнаружил Нателлу в ее классе и услышал от какого-то пацана, что Витька Прохоренко с его бандой поволокли ее в мужской туалет, он понял, что не просто может, но обязан быть рядом с ней и защищать ее от всяких уродов по типу Витьки. Единственное, чего он теперь боялся, что Нателла не захочет общаться с бандитом, но эти опасения оказались напрасными. Нателлу его деятельность совершенно не отталкивала и к его коротким немногочисленным рассказам о банде и делах, в которых они принимали участие, она относилась спокойно. Сильно много Миша ей не рассказывал, чтобы не грузить своими проблемами и чтобы ей не пришлось в случае чего покрывать его и рисковать свободой во время допросов. Сам Миша долго собирался с духом, прежде чем спросить Нателлу о ее жизни до переезда. Она никогда не касалась этой темы нарочно, но иногда упоминала Ульяновск и оставшихся там подруг. Он был готов к тому, что Нателла откажется об этом говорить, но вышло по-другому. Сейчас, когда они рука об руку шли к дому ее тети, у Миши голова шла кругом. Натка рассказала ему то, чего не говорила больше никому. Она доверяет ему, осознание этого пьянило его и он мысленно обещал себе и ей, что будет достойным этого доверия. Но самым главным впечатлением сегодняшнего дня было не это, а улыбка Натки с которой она говорила о своих родителях. Когда Миша увидела, как эта улыбка озаряет обычно хмурое и грустное лицо Натки, он понял, чего он хочет больше всего на свете. Чтобы она так же улыбалась ему.