Вчерашнее будущее декабря

      Марк.       Вверху, но невидимое нам.       Если бы он мог изобразить на мертвом доме старой ленинградки небо, то сразу бы научился летать. Он бы отдыхал на облаках, что испарялись бы от малейшего касания. Он бы разговаривал с щеглами. Он бы привязался к одному самому маленькому и тихому, а тот бы показывал камни, что достал на дне реки. Ленский увидел бы в них не фигурки серого, красного, черного цветов, смешавшихся с грязью и пылью, а планеты. Планеты, у которых свой характер, своя мрачнота, свое значение. Щегол, прилетая, принес тонкую, с проволоку, веточку. Марк обматывал ее острой, режущей пальцы, осокой и нанизывал на нее сухую нитку планет. Сатурн и Плутон постоянно меняют свое местоположение на полсантиметра, потому что владелец летает, вдыхая ветер, бегает под сильным дождем, чувствуя траву под ногами самыми пятками, прыгает, доставая до колючих еловых веток, и наконец кричит во весь голос о том, как же любит жизнь. Он взлетел на самую высокую ель, сел на самую крепкую верхнюю ветвь. Спина почувствовала тепло мягкого коричневого крыла. Рядом приземлился щегол. От того, что Марк рядом, птица закрыла глаза. Он поворачивал голову к уходящему солнцу, что показывало уже последние свои оттенки оранжевого и тихо, с грустной улыбкой шептал маленькой засыпавшей птице: - Знаешь, друг, если бы я мог изобразить на мертвом доме старой ленинградки небо, то сразу бы научился летать.