Радужный цветок

      Когда ветер утих, утро стало нежным и покладистым. Разошлись тучи, и солнце, ещё робкое после пережитого урагана, осторожно касалось скал, разрушенных лодок и мутной воды у берегов. Вам может показаться, что там было тихо и спокойно, как на картинках гавайских курортов, но это не так. Гвалт страшный стоял в этих краях: то прилетали и улетали огромные птичьи базары.       Солнце взошло у мыса Безумия и первым делом тронуло его — тонкую и угрюмую полоску суши на восточном краю острова. Далее следовали ворота Слепой бухты, Скала №2, мыс Первопроходцев, Детский пляж и прочие камни длинной Скалистой гряды. Были те скалы острые и очень твердые, и, казалось, само солнце могло порезаться, освещая их. Но стоило только свету заиграть на серых мокрых боках, поросших мхом, как скалы становились живыми. Что-то то и дело посверкивало, потрескивало, поблескивало в камнях, будто скалы шептали: «Приди к нам, о юный смельчак, у нас много тайн, скрытых для тебя!» Но никто, кроме птиц, в гранитном царстве не бродил.       Далее солнце проникло за скалистые стены, тронуло и позолотило соломенную крышу здания. Оно стояло на плато, довольно далеко от океана, чтобы во время мелких штормов солёные весёлые брызги не долетали до детей. Это была школа, единственное кирпичное здание острова. Впрочем, от штормов кирпич все равно не спасал, и каждые полгода школа отстраивалась заново. Это были особые штормовые каникулы.       В этот день, несмотря на ясную погоду, штормовые каникулы еще продолжались, однако у размытого крыльца уже стояли дети. Их было немного, пятнадцать десяти-двенадцатилетних сорванцов — среднее звено школы, девять мальчишек и всего шесть девчонок. Все в нежно-голубых шортиках и юбочках, в белых рубашках с нашивками на кармане, в маленьких соломенных шляпах — при парадной форме.       Стояли в шеренгу: заспанные, неумытые, недоумевающие. Осторожный, но уверенный шепоток не утихал в загорелом ряду детей; кто-то успевал передать каникулярную домашку и обсудить последние сплетни.       Анке было не по себе. Она чувствовала: грядет что-то нехорошее, из-за чего сорвались последние дни каникул. Но что именно? Кто-то из учеников совершил преступление или просто нарушил дисциплину? Нет, ради дисциплины собирать не будут. Точно что-то произошло.       А никто ничего не знал. Даже Анита с ее вечными «ой, девочки, а я такое знаю!» молчала и подавленно осматривалась вокруг. Анка задумалась: то, чего не знает Анита, было делом совершенной секретности.       Наконец, шепотки утихли. С крыльца в душном официальном костюме и с выражением крайней муки на лице выходил директор. На выходе он споткнулся (крыльцо-то было разрушено) и чуть было не полетел в толпу, как черный лебедь. По шеренге пробежался смешок. Анка тоже хихикнула — машинально и потому что нервничала.       — Дети! — одернул директор. Анка с замиранием смотрела, как к нему подтягиваются остальные, не менее важные личности — главный воспитатель и учитель среднего звена, мадам Ку (ради удобства учителей называли латинскими буквами). — Вы ведь догадываетесь, зачем я собрал вас здесь, ведь так?       Директорский взгляд из-под очков сверкнул на каждого ребенка, будто директор читал их. Анке показалось, что на ней он задержался дольше остальных. Судя по тому, что ее сосед судорожно сглотнул, ему тоже так показалось.       — Произошло ужасное событие, — сказал директор, отвратительно растягивая каждое слово. — Ужасное не только по своей природе, но еще и тем, что совершил его наш ученик. Достоин ли тот, кто находится сейчас среди вас, называться мирным островитянином? Может, его место среди материковых варваров? Или же, еще лучше, в морской пучине?       — Не перегибайте, Илвик, — вступилась мадам Ку. Шеренга опять хихикнула. — Не заставляйте нашу провизионную группу лишний раз отправляться на материк за вашими сердечными каплями. Позвольте, я сама расскажу детям, какой ужас случился в то время, пока они нежились в постелях.       — Да че случилось-то? — не выдержал какой-то рыжий малыш с краю. Анка вздрогнула.       «Сейчас начнется», — шепнула ей Анита. Но ничего не началось. Мадам Ку почему-то улыбнулась малышу.       — Случилось… Сейчас он нам сам все расскажет. Юлий Таубе, будь добр, скажи ребятам сам, что ты сделал.       Шеренга раздвинулась, выпуская Юлия Таубе. Среди пятнадцати человек Юлий был чуть ли не единственным, с кем Анка до сих пор не говорила. И вот он стоит, чуть опустив голову так, чтобы выгоревшие русые колечки волос прикрывали расцарапанный лоб. На колене — повязка. Левую руку Юлий зачем-то придерживал, будто она могла отвалиться, переминался с ноги на ногу и старательно хмурился. Анка усмехнулась. «Просто обычный нашкодивший мальчишка. И это — преступник островного масштаба?»       На плечо Юлия опустилась тяжелая рука директора. Он вздрогнул.       — Говори, Юлик, — неожиданно ласково произнесла мадам Ку. — Видишь, как ребята слушают тебя?       Юлий посмотрел и усмехнулся, потому что ребята не слушали. Он вышел вперед, скинув с себя руку директора, и поднял голову. Только сейчас Анка смогла понять: нет, он не хулиган местного разлива. В глазах, то ли серых, то ли мутно-зеленых, ни капли вины или раскаяния. Еще вчера в них дрожали предательские капли обиды, но перед классом — только насмешливый, отчаянный вызов и капелька страха. Страха показаться недостаточно смелым.       — Я угнал провизионную лодку.       Шеренга охнула.       — Когда ты это сделал, Юлик? — прервала шепотки мадам Ку.       — В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября, — спокойно ответил Юлий.       — Но зачем? — пискнул все тот же малыш. Анка присмотрелась к нему. Рыжий и смелый, он чем-то походил на Юлия. Может, в их глазах жила одинаковая искорка мальчишечьей наглости?       Юлий поморщился и тряхнул головой, будто отгонял мух. Он опять взял руку и опустил голову, будто чем-то виноватый. Виноватый, конечно, но не тем, в чем его обвиняли. Юлий считал себя виноватым в чем-то другом, и Анка видела это. «Наверно, нам этого никогда не понять», — пронеслось в Анкиной голове.       — Говори! — неожиданно резко взвизгнул директор. — Говори, паршивец! И громче, не себе под нос. Пусть все слышат!       — Илвик… — осторожно предупредила мадам Ку. Но было поздно. Директор трясся, как лодочка рыбака, что вот-вот разобьется о скалы, а Юлий смотрел ему прямо в глаза своим упрямым непонятным взглядом.       — Я искал своих родителей.       «Родителей? И в чем же ты винишь себя? В том, что не нашел, или…»       — Искал родителей! — директор то ли всхлипнул, то ли засмеялся, нервно подергивая плечами. — Все знают, что твои родители были такими же, как ты. Им место у материковых варваров, куда они и отправились.       — Илвик!       — Молчать!       Шеренга вздрогнула. Директорские глаза с увлечением расстреливали ее. Где-то высоко над землей качнулась и крикнула чайка.       — И что мы будем делать с ним?       Шеренга молчала.       — Я спрашиваю: что мы будем делать с Юлием Таубе, вашим одноклассником, расхитителем спокойствия и казенного имущества?       Еще немного шеренга молчала. Потом загудела.       — Отлучить от занятий! — выкрикнул рыжий малыш.       — Выговор опекунам!       — Сослать на материк!       — Повесить!       «С удовольствием бы повесил, если бы мог», — шептали глаза директора Илвика. Все вокруг кричали, окончательно разогнав тишь и спокойствие утра. Солнце пекло нещадно, но соломенные шляпы были давно скинуты и затоптаны скандирующими детьми. Анка перевела глаза на Юлия. Он сжался, будто усох на солнце, и хмурился больше прежнего. Таким он стал, когда на него перестали смотреть — жалким и беспомощным. Когда он поднимал глаза, они стреляли не хуже директорских, но каким-то другим огнем. Будто на этих стрелах было написано: «Помоги!»       Директор хлопнул в ладоши.       — Я рад, что вы принимаете участие в судьбе нарушителя. Все ваши предложения были выслушаны. Юлий Таубе отлучен от учебы до конца учебного года, а его опекун заплатит штраф в размере…       Шеренга гудела.       «Вот счастливый!» — вспыхнула Анита, подняв восхищенные глаза то ли на директора, то ли на Юлия. Дружная детская масса разделилась, поплыла куда-то, уже не слушая слов. Но Анка за ребятами не поплыла. Она уходила все дальше и дальше от гула. Вот он совсем стал похож на дальний пчелиный рой, а потом и вовсе исчез. К Анкиным ударам сердца примешался степенный бой волн и легкие мальчишечьи шаги.