Ссора

— Как бы сказать… Они с Сенку снова поссорились, — Кохаку нервно накручивает на палец многострадальную прядь волос, измусоленную и вьющуюся уже вопреки экзоглифу её шевелюры, старательно загораживая от ошарашенного и не на шутку разъяренного Рюсуя Содом, что творится сейчас за её плечами, и, видя, что её худосочное тельце не могло объять всё пространство вокруг, как будто пытается увеличиться в размерах, хотя бы визуально, отчего, на своих каблуках, и вовсе кажется выше, чем наступающий на неё парень. — Это ты называешь «поссорились»?! Это место больше похоже на острое отделение сумасшедшего дома! — Рюсуй яростно жестикулирует, чуть ли не брызжа слюной, и то и дело в ужасе хватается руками за голову, не собираясь отступаться. Видно, что слова девушки погоды ему не делают от слова «совсем». И правда, наукоград Ишигами сейчас не многим отличается от развалин библейского города: позади дикарки, насколько было видно глазу, простирается скорее поле сражения, нежели расчищенная под хозяйственные сооружения территория. И если не все владения Царства Науки пребывают в таком хаосе, то добрая её половина безжалостно уничтожена — об участи второй её части, скрытой за грузными остовами пышуших жаром печей, неказистыми скелетами ещё только возводящихся хибар и раскидистыми крышами сырьевых складов, можно только гадать. Местами выеденная, пожженая чем-то отнюдь не безобидным, и, судя по миазмам, витающим в воздухе, имеющим далеко не природное происхождение, изрытая взрывами и умерщвлённая выжигающими всё живое в радиусе нескольких метров кислотами, земная твердь молит о помощи, редкими изорванными цветами и потемневшими, но ещё хранившими в себе признаки живого травинками, возносит свой голос к ещё владеющим своим рассудком людям, пробиваясь сквозь осколки стекла, глиняные черепки и чернёные останки некогда служащих своему творцу верой и правдой инструментов. Кое-где даже валяются обломки немудрёной мебели — стульев и чего-то ещё, похожего на столики, назначения которых Рюсуй не знает. Сами же виновники и причины столь плачевного состояния собственного поселения благополучно обретаются в одном из жилых помещений, в котором, собственно, и живут. Да, вдвоём. И да, потому что встречаются. И пребывают эти две причины в весьма скверном расположении духа, и, что ещё хуже, оба. Почему, зачем и как было не ясно никому и даже самим взбешённым парням, что выплёскивают друг на друга свою злость вот уже битый час. — Сколько ещё раз мне нужно будет тебе повторить одно и то же: не… — огрызается Сенку, встав в откровенно вызывающую позу и демонстративно сложив руки на груди, но закончить свою гневную тираду не успевает, обрываемый на полуслове разгневанным не меньше него менталистом. — Да нисколько, потому что мне уже надоело слушать всю эту чушь, которая уже чуть ли не паром валит, стоит тебе открыть рот! — рассерженный взгляд мечется по комнате, и Ген размахивает руками с энтузиазмом утопающего, барахтающегося в воде в безрезультатных попытках отсрочить свою неминуемую гибель. Да, утопающего. И да, в безрезультатных. Отчаянных. Потому что Ген утопает. Он тонет в бездонном багровом мареве чужих глаз и отчаянно пытается вернуть себя обратно, на поверхность, а по возможности — и в реальность, но все его попытки поймать и удержать ускользающую от него нить разговора остаются безрезультатны, потому что все способы, к которым он прибегает и так лишь по наитию, стары как мир и примитивны настолько, насколько Асагири стыдно признаться даже самому себе: какой он к черту менталист — позор один! С Сенку ему вообще порой кажется... Что он не может ничего. — Забирай свои вещи и уходи! — Ген пропускает момент, и когда Сенку переходит из защиты в наступление, и когда они оказываются в такой ситуации, и, как ни пытается, всё никак не может вспомнить, что же привело их к такой ситуации, с чего вообще начался этот спор, а когда Сенку выжидающе вскидывает бровь, понимает, что времени на внутренние конфликты не осталось. Через вдох-выдох думается легче, и сознание привносит ясность: аргументы исчерпаны, а слова бесполезны. Этот спор слишком сильно измотал их обоих, хотя, судя по масштабам разрушений, он походил скорее на смертельную битву. Ген пропускает ещё секунду, осознает суть сказанной Сенку фразы и не задумывается ни на секунду, чтобы подойти к стоящему всё в той же позе со сложенными на груди руками Ишигами и одним движением перекинуть через плечо — а он, оказывается, вовсе не такой тяжёлый, как казалось. — Г-ген! — вскрикивает в замешательстве чуть погодя Сенку, силясь вырваться, но в положении вниз головой его попытки выглядят смешно. — Ты что творишь?! — Забираю свои вещи, — коротко пожимает плечами Асагири и направляется в сторону выхода, уже точно зная, куда пойдёт. И когда они оказываются снова вдвоём в одной из запасных лабораторий, сооружённых на случай экспериментов, требующих многочасового бдения или опасных опытов, на случай холода или, наоборот, чрезмерной жары — в общем, создающих все благоприятные условия для длительного, многочасового или многодневного там пребывания, Сенку слишком хорошо понимает, что эта сцена будет ещё как минимум неделю ходить по деревне, питаясь всё новыми выдумками и извращенными фантазиями, потому что Ген с ним на плече пересёк достаточно людных мест по пути от их лачуги до лаборатории, чтобы попасться на глаза как минимум третьей части деревни, а сам Ишигами своими возмущенными криками и предательски горящим лицом мало правил ситуацию. Едва переступив порог лаборатории, Ген сразу же направляется к кровати, продолжая довольно успешно игнорировать недовольные возгласы Сенку и периодически встречающиеся с его спиной чужие кулаки, но тот затыкается сам, когда Асагири наконец скидывает его на покрывало и нависает сверху, вглядываясь в горящую алым глубину растерянных глаз, потому что слова становятся поперёк горла. Невообразимо хочется его поцеловать, взгляд оказывается прикован к чужим губам, а собственные уже рефлекторно приоткрываются, но Сенку вовремя себя одёргивает. Зато, впавший в какой-то транс, Ген себе в удовольствии не отказывает, жадно облизнувшись и припадая голодно к его губам. Время тянется ужасно медленно, а Ген и не думает его отпускать; но Сенку тоже не торопится сбавлять обороты. Он обвивает ноги менталиста своими, жмётся ближе, зарываясь пальцами в двуцветные волосы. Он всё ещё обижен на Гена, но уже почти не помнит, за что. Наружу рвётся одно лишь непреодолимое желание: целовать, целовать, целовать безумно, долго и ни за что не отпускать от себя.

* * *

О, да, Ген чертовски ненавидит предопределённость — как менталисту, ему было слишком хорошо знакомо это понятие. В силу рода деятельности ему приходится буквально шагать нога в ногу с ней, он видит предопределённость на каждом шагу, в каждом чужом взгляде, образе, в эмоциях и мыслях, отголоски которых проскальзывают на взбудораженных лицах людей, в каждом их взгляде; понимание, что с ними произойдёт, на какую судьбу они себя обрекают своими поступками и помыслами, для Асагири столь ясно, сколь отвратительно само слово судьба. Но для Ишигами это понятие словно и не существует — даже больше, в его жизни оно отсутствует напрочь. Любая попытка психоанализа его действий Геном с треском проваливается, казалось, всё его существо неподвластно той самой злой старухе судьбе. Порой Асагири чудится, будто это происходит наяву: Сенку берёт бразды правления собственной жизнью в свои руки, попутно направляя и остальных за собой. Он почти берёт контроль над предопределённостью, его дальнейших действий не предугадать, будто его жизненный путь состоит из чистых случайностей — но и это не так. Между его действиями — каждым его действием — есть прочная, нерушимая связь, она, как ариаднова нить, ведёт Сенку вперёд день за днём, и плетёт её он сам, прокладывая себе дорогу меж частых, беспросветных сплетений чужих судеб в их обход, минуя взор всевидящего ока раз за разом и словно насмехаясь над ним. Это в Сенку неотвратимо манит, притягивает к себе разочарованного уже в других, опустившего было руки менталиста. Ишигами Сенку — лучшее, что случалось с Геном за всю его жизнь, и им Асагири дорожил больше, чем собой.

* * *

Сенку всё дуется. Лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку и пытается восстановить нить разговора, что они вели до этого. Он такой напряжённый, что воздух вокруг него уже почти искрится, и это заставляет Гена усмехнуться. — Эй, Сенку, — Ген наклоняется опасно близко к учёному, медля с секунду и зарываясь носом в жёсткие светлые пряди. Опаляет горячим дыханием ухо и, запечатляя за ним, на границе роста волос, мягкий поцелуй — знает, извращенец, как на него воздействовать, — выдыхает уже шёпотом, пуская толпы мурашек бродить по чужому телу: — Я люблю тебя. Ишигами заметно напрягается, бурча что-то невнятное в подушку. А Ген завороженно наблюдает, не в силах скрыть расползающуюся по лицу в три четверти улыбку, как заливается краской шея, алеют кончики ушей и контуры мягко очерченых скул. — Ты дурак, не дающий мне работать, — наконец с трудом находится, что ответить, учёный, настойчиво пытаясь игнорировать слова Гена, как делал это всегда, когда был слишком смущён. Асагири добродушно хмыкает, потому что чёрт, это слишком мило. — А ты дурак, не дающий себе отдыхать, — отзывается менталист, снова оканчивая фразу, словно скрепляя свои слова невидимой печатью, поцелуем в шею. — Так надо, — Сенку уже тает, и тает безвозвратно, но всё ещё сопротивляется, и сам не зная зачем. Оправдания теряются ещё на корне языка, распадаясь в односложные рубленные фразы, и парень не помнит, что хотел сказать секунду назад, забываясь под нежными и твою мать, словно издевательски уверенными прикосновениями — у меня было слишком много времени, чтобы изучить твоё тело с ног до головы, Сенку-чан, — усыпляющими последние отголоски разума. — Так не надо, — с нажимом на предпоследнее слово, но нарочито спокойно выдыхает в разошедшуюся мурашками, высвобожденную из плена душной ткани кожу менталист, продолжая спускаться поцелуями вниз по чужой спине. Возбуждение накатывает волнами и так же мягко отступает, и Ишигами качается на них, постепенно отдаваясь во власть горячим губам и рукам, блуждающим по его телу там, где он чувствует острее всего, там, где прикосновения ведут, проходят током по всему телу к нижней части живота и скручиваются в тугой комок. — Ген, не сейчас, — «айсберг» наконец сдаётся под перестающим уже быть целомудренным напором Гена, сжимая подушку в руках и вскидывая бедра, потому что эрекция становится уже почти болезненной. — Почему же? — Асагири участливо вскидывает бровь, впрочем, ничуть не отвлекаясь от своего занятия и отмечая про себя, не без самодовольства, что Сенку с недавнего времени стал носить расстегивающуюся сзади одежду и как будто бы Ген не знал, почему. И — о, да, — ему до безумия нравится подыгрывать своему так легко смущаемому учёному, что он никогда не укажет ему на это — пускай это остаётся его негласной победой, ведь всё равно каждый из них знает, кто победил. И Ген абсолютно уверен — он будет побеждать всегда. О боги, вид Сенку сейчас — такой открытый, беззащитный, умоляющий и до беспамятства влюблённый — в сознании Гена даже ценой неимоверных усилий не вяжется с образом нахального в своих повадках, наглого учёного, являющегося везде и всегда с гордо поднятой головой и такой до жути бесячей ухмылкой на бледных губах. Красивое, боже, до одури красивое лицо Сенку, Ген заметил это уже давно, заливается краской снизу вверх, и отчего-то это так мило и соблазнительно, что Асагири всё-таки не выдерживает: выдыхает прерывисто и ведёт носом от копчика вниз, в ложбинку между ягодиц и лижёт горячим языком размашисто и рвано, чтобы почувствовать тут же, как дёрнулся всем телом Сенку, прошептав на вдохе его имя так, словно ему выбили весь воздух из легких, но не может, просто не может оторваться от чужого гипнотического взгляда, и Ген видит его блестящие глаза, его взгляд из-под занавеса ресниц, такой невменяемый, что теперь уже Гену кажется, что ему только что дали поддых. Ген крепко хватается за бедра и тянет на себя, вынуждая Сенку податься назад. Тот тут же давится нагретым воздухом, когда горячий язык дрожит между его ягодиц. Прикосновения с каждым его движением становятся все более настойчивыми и ощутимыми. Сенку в то же мгновение забывает, что ему нужно смотреть на Асагири: картинка перед глазами плывет, он прикрывает глаза и протяжно стонет, запрокидывая голову. Ген чередует язык с губами, прикусывает и оттягивает чувствительную кожу, тут же зализывая места укусов и уже который раз извиняется перед Сенку про себя, потому что с каждым новым стоном, рвущимся с искусанных губ, только сильнее убеждается, что не сможет остановится. У Сенку кружится голова, и он уже почти теряется в пространстве, но не может заставить себя вымолвить хоть слово — звуки вырываются из горла не иначе как жалобным всхлипом, а стоны становятся только громче и развратнее. Уткнувшись в подушку в попытке заглушить собственный голос, он видит звёзды и чуть ли не задыхается, потому что не имеющее больше возможности воспринимать окружающий мир через зрение, восприятие сосредотачивается на осязании, и чувствуется так всё в два раза острее — и чужой язык, творящий с ним сейчас невыносимое, и прохладные пальцы, вычерчивающие на его коже бог весть какие узоры, и горячее дыхание, посылающее мурашки по влажной коже везде, где его недавно касался Ген. И ведь Сенку даже не знает, о чём хочет попросить: прекратить эту мучительную пытку или не останавливаться, так, чтоб до белых мушек перед глазами и разъезжающихся коленей. А колени и правда разъезжаются в стороны, и он только чудом и усилиями Гена ещё держится на ослабевших, подрагивающих ногах, ведомый чужим жаром и настолько приятным, насколько беспомощным чувством, что не может сопротивляться Гену, ни в чём, и какого хрена это ни на секунду не разочаровывает, а заставляет распахнуть глаза и протянуть чужое имя чуть ли не нараспев. И хотя он знает что нельзя, нельзя ни в коем случае забываться полностью, отдаваясь в руки этому испорченному менталисту, при любой мысли о нём предательское сердце пропускает удар, и Сенку понимает, что влюбляется только сильнее, и это чувство переполняет его настолько, что заглушает последние слепые отголоски здравого ума, утягивая в свой омут ещё глубже. И почему, почему вот так всегда?! Сенку даже не может долго на него злиться, стоит лишь один раз заглянуть в плескающиеся, такие изумительно прекрасные в своей глубине чернильного цвета глаза, он забывает о чём бы то ни было, и скольких усилий ему стоит хотя бы восстановить безнадёжно потерянную нить разговора, не то, что собрать самого себя в подобие целого и составить из этого хаоса рандомных слов вразумительный ответ. Ген отрывается от своего занятия с чересчур громким неприличным хлюпаньем и мыслью, что он всё-таки ужасный извращенец, потому что ему ни на секунду не хотелось останавливаться, напротив: он хотел вылизать каждый сантиметр этого идеального тела, не пропустив ничего, и снова, и снова, и снова. Рука тянется за лежащим на кровати почти рядом тюбиком геля где-то вне пространства и времени и его ли это вообще рука, потому что своих пальцев, когда он размазывает по ним по идее холодный гель, Ген не чувствует вовсе. Ждёт несколько невыносимо долгих секунд, чтобы «по идее холодный» гель нагрелся, и вставляет на пробу один палец, но когда Сенку нетерпеливо хнычет и падает на локтях, упирась лбом в подушку, добавляет второй и начинает растягивать его поступательными движениями, абстрагировавшись от реальности настолько, что улавливает уже на грани слышимости облегчённый стон, оттененный слегка нотками нетерпения в голосе, а приходит в себя только когда Сенку в его руках встряхивает и срывает на крик. Ген снова находит чувствительное место и надавливает сильнее, но на этот раз Ишигами упрямится и мычит в подушку, нарочно сдерживая голос. Крышу рвёт окончательно, и Ген резко переворачивает его на спину, впиваясь взглядом так явно, что отвести свой не удастся, и входит на всю длину. Это происходит уже не первый раз и больше похоже на обыденность, потому заранее расслабившему мышцы Сенку это не приносит почти никакого дискомфорта. И даже если ему — дискомфорту, — и было там место, через секунду Ишигами уже забывает, как правильно звучит даже само слово, потому что его буквально вколачивают в матрас, не давая ни секунды на то, чтобы опомниться — до исступления, до белых кругов перед глазами, до хватаемого ртом воздуха. И Гена слишком много везде: губы, скулы, подбородок, веки, нос — всё горит и плавится от жарких смазанных прикосновений, и в конце концов Сенку берёт своё — втягивает Асагири в долгий, глубокий поцелуй и смотрит с таким обожанием, что Ген забывает, что ему нужно дышать. Сенку хочет его всего, без остатка, себе, и Ген тоже хочет. Всего. Без остатка. Себе. Гортанный стон скатывается в жалобный всхлип и растворяется весь в отзвуках чужого имени, их хватает ненадолго, но спустя несколько ставших вечностью секунд приятной неги Сенку шепчет о продолжении, и у Гена нет ни одной причины, чтобы ему отказать. А за меховым заслоном импровизированной двери не может заставить себя сдвинуться с места обхвативший своё горящее лицо руками Рюсуй, сползая спиной по стене вниз и думая о том, о чём боится признаться самому себе.