С начала

      Уже с первой недели жизни Эвелин стало очевидно, что она – моя почти что точная копия. За исключением только формы губ и цвета волос, доставшихся от отца, она была один в один похожа на мои детские фотографии. Все наши родственники хором восхищались нашей малышкой, а я – да и Гарри, видимо, тоже, – ужасно гордилась, когда кто-то из многочисленной родни, очарованный крохотной Иви, довольно говорил:        – Да-а, ребята… Славная девчонка у вас получилась.       Гарри смущался, но всё-таки довольно отвечал:        – Это всё от того, что не старались. Случайное всегда получается самым лучшим!       Новоявленные бабушки и дедушки чуть ли не спорили за возможность побыть с внучкой вместе. Как-то так вышло, что мы трое – я, Гарри и Эвелин – оказались запертыми в нашем потрясающем уютном мирке, где нам, родителям, доставляло истинное удовольствие часами слушать бессвязное воркование малышки. Мы даже не высыпались не от того, что дочь просыпалась по ночам – напротив, Иви, как мы шутили, проявляла недюжинную чуткость к родительскому сну, спокойно отдыхая почти всю ночь. Мы не высыпались просто от того, что долгое время, уложив наше маленькое чудо спать, наблюдали за дивной игрой эмоций на маленьком лице. Лице, в котором для нас с Гарри сосредоточилась теперь вся вселенная.       Эвелин была воистину ручным ребёнком, потому что кто-нибудь обязательно пользовался удобным случаем поносить её на руках. Достаточно сложно было решить вопрос с крёстными родителями Иви, так что, после долгих размышлений я согласилась с Гарри, что наиболее подходящими кандидатами для этой роли будут Фред с Катрионой. Причиной моего согласия была невозможность выбрать между двумя моими старинными подругами, а также и то, что друзей среди представителей сильного пола на роль крёстного отца у меня просто не было. Наше решение вызвало приступ восторга у Фреда и Катрионы; Кат, которой до рождения сына оставалось каких-то несколько недель, и вовсе бросилась мне на грудь и зарыдала. Мне была приятна такая реакция моих новых друзей. Да и к тому же к этим Саутвудам я успела привязаться немногим меньше, чем к мужу.       Да, вы не ослышались: я привязалась к Гарри. Это не было любовью или даже влюблённостью, но он нравился мне и, должна сказать, я была благодарна ему за всё, что он для меня сделал. Начиная, разумеется, с зачатия нашей дочери: никогда я не была так счастлива, как тогда – стоя над колыбелью малышки, позволяя ей ловить крохотной ручкой мой палец, радуясь её первым улыбкам. Мне было почти больно от переполнявших меня чувств к моей дочке, и я так радовалась, что и муж разделяет моё счастье.       Я уже давно смирилась с навязанным мне браком. Пожалуй, думалось мне, родители не могли бы сделать лучшего выбора для меня – как не могла бы и я сама. Да, пусть мы не любили друг друга, но дружба, которая крепла в нашей паре, радовала меня, приносила неведомое ранее успокоение. Мне было странно думать, что чуть больше года назад я буквально ненавидела этого мужчину. Теперь я даже не представляла, что когда-либо могла бы стать чьей-то чужой женой.       Наверное, нас так сблизило именно рождение дочери; позже я неоднократно задумывалась о том, что, не бросившись в ночь Хэллоуина в объятия друг друга, не зачав в недолгие часы взаимной страсти это удивительное дитя, мы бы так и остались чужими людьми. Впрочем, порой я ловила себя на мысли, что в наших отношениях всё не так просто. Гарри словно боялся подойти ко мне ближе; наши отношения так больше и не пересекли грани простого сожительства, и мне казалось, что Саутвуд опасается спугнуть так неожиданно установившуюся между нами гармонию. Да и я сама наслаждалась моментом, не спеша сделать нашу близость по-настоящему супружеской.       Катриона родила сына, названного Максом, четырнадцатого ноября. Мы шутили с ней потом, что ребёнок был, очевидно, зачат ровно в День Святого Валентина. Неожиданно Фред и Кат вернули нам с Гарри оказанное им доверие, так что у нас с мужем в некотором роде появился ещё один ребёнок – наш крестник.       Всё вокруг нас менялось, каким-то непонятным образом оставаясь вместе с тем неизменным; Ванесса в свойственной ей манере внезапно объявила, что мы вскоре породнимся в некотором смысле: Уильям, троюродный брат моего мужа, тот самый, с которым она целовалась под лестницей в моём доме в Хэллоуин, предложил ей руку и сердце. Глория получила предложение о сотрудничестве с парфюмерной компанией, не слишом крупной, однако достаточно известной, чтобы стать лицом её продукции считалось почётным. Я радовалась за моих подруг, но вместе с тем думала, какие же разные вещи нужны людям для того, чтобы быть счастливыми. Ванессе было нужно сердце любящего её мужчины, Глории – общественное признание, а я... Я и сама не знала, чего не хватает мне для того, чтобы чувствовать себя... полноценной.       В начале декабря моя Эвелин внезапно решила, что мамино молоко ей уже больше не нужно. Я сильно переживала по этому поводу, однако проблемы в этом вопросе возникали и раньше: моего молока было действительно мало для стремительно растущей крошки. Хотя мне доставляло необыкновенное удовольствие кормление грудью, я смирилась с тем, что мне придётся изменить рацион питания Иви. Время текло необыкновенно быстро; казалось, только недавно я сжималась от страха, боясь признаться мужу в беременности, и вот уже наступило и прошло наше второе семейное Рождество. Гарри старался как можно больше времени проводить дома, и, не скрою, мне необыкновенно льстило, что он предпочитает Эвелин и меня своей ненаглядной работе.       В новом две тысячи тринадцатом году я сразу же заметила перемену в отношении мужа ко мне: неожиданно он начал ухаживать за мной. Пожалуй, это было бы достаточно точное определение для того, что он делал. Когда на Двенадцатую ночь он преподнёс мне в подарок дивной работы ожерелье из белого золота с вправленными в него сапфирами, я потеряла дар речи. До того мы обменивались на праздники чисто символическими подарками, но то ожерелье стало для меня как будто знаком перемены в роде внимания Гарри ко мне. Неожиданно я стала достаточно остро сознавать, что я была не просто женщиной, подарившей ему ребёнка; не просто сожительницей, обеспечивающей его уют и питание; не просто подругой, с которой было приятно скоротать вечер за чашкой чая и ненавязчивой беседой. Я была его женой, и внезапно это понимание обескуражило меня. Занятая заботами об Эвелин, я как-то отодвинула на задний план все мысли о Гарри, как о желанном мужчине. Разумеется, моё повышенное слюноотделение при одном взгляде на мужа, небрежным жестом поправляющего упавшие на лоб волосы, и затуманивающееся сознание при полузабытом уже воспоминании о том, как я впивалась пальцами в его широкие плечи, никуда не делись. Но я отчего-то ждала, что он рано или поздно сделает шаг в сторону истинного супружества.       Чёрт, я даже смирилась с тем, что проживу с этим мужчиной остаток жизни. Нас связывало горячо любимое дитя, ради которого и я, и, уверена, Гарри, наплевали бы на всё на свете. Но к огорчению моего жаждущего любви тела, мы так и оставались друзьями, и я гадала – может быть, у него есть кто-то на стороне? В конце концов, он молодой красивый мужчина, и наверняка где-то у него могла бы быть любовница; со мной, его супругой перед Богом и людьми, он просто жил под одной крышей и воспитывал ребёнка, зачатого случайно. Однако это предположение – предположение, вызывающее у меня дикую ревность и тоску, причины которой я тогда не могла понять, – никак не вязалось с уже упомянутым ухаживанием моего мужа за мной.       Помимо подарков и цветов, которые он частенько приносил мне по вечерам, он стал периодически намекать мне, что было бы неплохо нам двоим куда-нибудь прошвырнуться. Оставить Эвелин у наших родителей, например, и сходить в кино. Или театр. Я лишь отмахивалась, будучи действительно неспособной оторваться от дочери хотя бы на несколько часов, но сказала, что возьму его предложение на заметку. Помогите мне, боги, я действительно собиралась это сделать.       Как-то раз, когда я жарила к ужину отбивные, Гарри заставил меня густо покраснеть, внезапно схватив меня за задницу. После этого маленького эпизода я окончательно приняла решение менять наши отношения в нужном направлении. И я была готова сделать это, но капризная судьба решила всё иначе.

* * *

      Это был один из тех редких дней, когда Гарри пришлось остаться на работе на целый день. До того он придерживался правила "Хороший начальник – это начальник, которого подчинённые видят редко, но метко".       Я в свою очередь собиралась вечером поехать с дочерью к Кат, где, как я рассчитывала, смогу поговорить с ней о том, чем мне дальше заниматься. Эвелин исполнялось полгода буквально через несколько дней, и я начала с эгоистичной болью понимать, что дочь не будет нуждаться во мне всю свою жизнь. Первые месяцы её жизни протекли так резко, что я осознала всю неумолимую быстротечность времени – и необходимость немедленно занять себя чем-либо, чтобы, когда Иви подрастёт, я могла с головой окунуться в заботы другого рода. Мне нужен был совет моей более взрослой, опытной и мудрой подруги: ей-Богу, Катриону, эту мою "оторви-и-выбрось" родственницу, я воспринимала не только, как друга, но как старшую сестру. И ей самой, кажется, эта роль весьма нравилась. Хотя многие, знающие "другую миссис Саутвуд" не так близко, могли бы поразиться тому, что за советом я обращаюсь именно к ней.       В обед мы с Иви вышли подышать морозным январьским воздухом на задний двор; было достаточно холодно, чтобы не идти в какой-нибудь парк, но слишком тепло для просиживания маленьких штанишек Эвелин в её комнате. Я часто фотографировала дочь; мне хотелось собрать максимально объёмный альбом её снимков, так что я привыкла всюду носить с собой камеру. Я собиралась заснять Иви, ловящую крохотными ручками крупные хлопья снежинок, когда с неожиданной для меня неловкостью мои руки упустили фотоаппарат. Снег не смягчил падения, так что камера рассыпалась вдребезги. Я была ужасно расстроена. Казалось бы, ничего такого страшного не произошло, но этот фотоаппарат стал для меня прямо навязчивой идеей. Я тут же позвонила свекрови и попросила её приехать – тащить Иви до торгового центра в такой мороз, пусть даже и на машине, я не хотела. Диана с радостью откликнулась на мою просьбу, явно решив воспользоваться возможностью побыть какое-то время наедине с внучкой.       Ожидая свекровь, я решила позвонить Гарри – сообщить о своих планах. Однако меня ждало разочарование: трубку муж не взял. Успев придумать себе кучу причин, почему Саутвуд не отвечает на звонки, я набрала его номер ещё раз и обнаружила, что он просто забыл мобильный аппарат дома. Телефон играл ненавязчивую мелодию из столовой, и я, повинуясь любопытству, нашла его. Каково же было моё удивление, когда на экране мобильника я увидела собственную фотографию! На телефонных обоях я была облачена в свадебное платье, и момент был пойман действительно очень удачно. Сначала я решила, что это уж перебор – зачем играть роль счастливого супруга так тщательно, ведь кто же возьмёт его мобильник без спроса... И, осознав отсутствие необходимости таких показных моментов, я испытала необычайное удовольствие. Могло ли быть такое, что Гарри поставил эту фотографию на заставку не ради чьего-то впечатления, а просто... для себя? Задумавшись о наших отношениях, я поняла, что мог. И решила, что шаг к новому этапу сближения сделаю нынче же вечером.       Едва Диана приехала, я покинула дом. Дорога предстояла недолгая, но в конце января вечер наступал слишком быстро, а я, признаться, была не таким уж опытным водителем, каким хотела казаться. Да и обернуться туда-обратно хотелось поскорее. Дороги были по большей части очищены от льда, но мне отчего-то взбрело в голову попробовать поехать коротким путём: не по основной трассе, а через жилой квартал. По дороге я болтала по конференц-связи с подругами, когда, убитый, очевидно, холодом, мотор моей "Мазды" неожиданно фыркнул несколько раз и заглох. За окнами машины уже стояла непроглядная тьма, и, как назло, в том районе, где я оказалась, не работало уличное освещение. Пообещав Несси и Глори перезвонить, я вышла из тачки, открыв капот.       Спрашивается, зачем я это сделала? Я и водителем-то была хреновым, что уж говорить о моих навыках работы с механикой? Однако я честно с пять минут пялилась на то, что открылось мне под симпатичным маздовским капотом. Ничерта не поняла, однако пялилась с самым серьёзным видом.       Тяжело вздохнув, я снова достала мобильный – следовало бы позвонить кому-нибудь, чтобы взяли меня на буксир, ведь вокруг, как назло, не было ни души. Но мой телефон после беседы с подругами сделал мне ручкой, так что я успела лишь увидеть сообщение о разряженной батарее.       Отчаянно матерясь, я снова загляделась на содержимое моей несчастной тачки. Я уже триста пятьдесять семь раз успела пожалеть о том, что вот всрался мне этот грёбанный фотоаппарат. Что называется, "девушка девяносто-шестьдесят-девяносто нашла приключений на свои вторые девяносто". Злилась на себя я просто невероятно сильно. Я уж было решила пойти проситься к жителям близлежащих домов – надо же было хоть как-то сообщить родным о моём местонахождении. Закрыв капот, я направилась в сторону того здания, что было ближе всего к дороге. Но мои планы были жестоко нарушены.       Странно, что после оглушающего удара в затылок я не сразу потеряла сознание. Даже умудрилась почти не испугаться, ощутив лишь удивление от пронзившей мою голову боли. Я лишь пошатнулась, не успев толком понять, что только что произошло. Даже сумела коснуться ладонью задней части головы, почувствовать, что тонкая шерстяная шапка мгновенно пропиталась моей кровью. Господи, я даже успела увидеть на своих пальцах эту чёртову кровь, и лишь тогда сознание сжалилось надо мной и покинуло моё тело.