С начала

      Уже на следующее утро Гарри сразу после заботливо приготовленного завтрака отвёз меня в больницу. Хотя я понимала необходимость лечения, мне страшно не хотелось расставаться с дочерью. Говоря "страшно" я не преувеличиваю: я действительно испытывала ужас при мысли о том, что ещё какое-то время не смогу находиться рядом с Эвелин. Хотя Гарри уверил меня в том, что хорошо понимает моё состояние, в этом вопросе он был непреклонен.       Меня положили в стационар на общее обследование. Проблем у меня оказалось выше крыши, хотя врачи говорили, что я ещё легко отделалась. Хотя Гарри жаждал знать всё о моём состоянии, мне всё же удалось уговорить докторов не говорить ему о следах изнасилования на моём теле. По-хорошему, они не имели права скрывать от моего мужа какую бы то ни было информацию о моём здоровье: он всё ещё был официально моим опекуном, хотя быть таковым ему оставалось менее года: в следующем апреле мне исполнялся двадцать один год. Но, видя моё состояние, врачи всё-таки сжалились надо мной.       Даже не знаю, почему мысль о том, что муж узнает об изнасилованиях, так пугала меня. Всё равно ни он, ни я, ни кто бы то ни было уже никак не могли исправить случившееся или хотя бы отомстить за поругание моей чести. И всё же признаться Гарри в том, что в течение многих недель я была игрушкой для сексуальных утех психически нездорового человека я не могла. Уже потом я пришла к выводу, что просто берегла его от этой информации: Саутвуд и без того переживал за меня слишком уж сильно. Не хватало ему ещё новых поводов.       К счастью, мои болячки заживали достаточно быстро. Последствия сотрясения мозга были окончательно устранены, даже моё женское здоровье, сильно пошатнувшееся благодаря грубым "ласкам" Хэнка, мало-помалу восстанавливалось. На стационаре я провела чуть меньше трёх недель, прежде чем меня, страстно желающую попасть домой, всё же отпустили, прежде вручив мне целый список рекомендаций и медикаментов.       Гарри сам сообщил и моим, и своим родителям о том, что я жива. Я до сих пор так и не узнала, что он сказал им и как, но, когда моя мама ворвалась в больничную палату подобно вихрю и бросилась мне на грудь, я на минуту почувствовала себя почти хорошо. А потом, когда мы вдвоём плакали под наигранно строгим взглядом чувствующего себя неловко отца, я задумалась, что же перенесли мои бедные родители, когда им принесли весть о смерти их единственной дочери? И мама, и папа выглядели осунувшимися и бледными, и я невольно подумала, что было бы со мной, потеряй я моё драгоценное дитя? Стараясь гнать от себя эти мрачные мысли, я лишь ещё пуще разревелась. Мамины руки приносили чувство покоя. Папин голос возвращал к реальности. Пожалуй, именно их визит послужил толчком к тому, что я наконец начала ощущать себя хоть немного в безопасности... Хотя вернувшись домой, я осознала, что безопасность для меня теперь превратилась в иллюзию.       Я не могла чувствовать себя хорошо, оставаясь в одиночестве. Стала бояться тишины и приглушённого света. Вечерами вздрагивала от каждого шороха. Родные, как могли, оберегали меня от этих страхов, но они не могли находиться рядом постоянно. Я стала апатичной, пугливой и молчаливой. В конце концов на локальном семейном совете, где присутствовали Гарри, Фредди и Кат, мои родители и Диана с Генри, свекровь предложила показать меня психоаналитику.       Хотя мои родители, свёкр и Фред решили, что это вполне себе неплохая идея, Гарри и Кат синхронно выступили против предложения Дианы. Если бы кто-то спрашивал меня – даже не знаю, что я бы предприняла. Мне было, по большому счёту, всё равно, лишь бы меня не отрывали от Эвелин.        – Психоаналитик ей ничем не поможет, – заявила Кат, и, хотя они с Гарри были в абсолютном меньшинстве, это было последнее слово: – Ей нужна сейчас наша поддержка. А доктор только усугубит это состояние.       Я не горела желанием вообще разговаривать с кем-либо из них, потому что говорить было не о чем. Я не выдерживала этого постоянного сочувствия в их глазах, этого тихого, осторожного тона, которым они ко мне обращались... Эти голоса звучали так, как если бы в нашем доме лежал покойник и все боялись повышать голос. Я всё больше и больше закрывалась в себе.       Не способствовал улучшению моего состояния и фурор, который произвело в обществе моё возвращение с того света. Хотя Гарри и мои родители не хотели, чтобы кто-то знал подробности моего исчезновения, в конце концов им пришлось признать, что моё похищение было делом рук Хэнка Дуайта. Кстати, его труп обнаружили аж через три с лишним недели после того, как я вернулась в лоно семьи; Гарри и Фред хотели было устроить это раньше, но я умоляла их не делать этого, из последних сил стараясь избежать упоминаний моего имени рядом с именем Хэнка.       Тело девушки, похороненной под моим именем, эксгумировали и кремировали. Я испытывала странное чувство вины перед её пеплом, так как знала, что она погибла из-за меня, – вместо меня. Я много размышляла о том, кем она была, чем занималась... По заключению, которое когда-то попало в руки Кат, выходило, что она была моей ровесницей. Как странно, что её жизнь оборвалась вместо моей... Однако, кажется, никто её и не искал, и именно это заставляло меня страдать по несчастной погибшей.       Так или иначе, я не появлялась перед журналистами, которые осаждали мою семью со всех сторон. Это породило слухи о моём нестабильном психическом здоровье, которые Гарри упорно опровергал. Хотя он делал всё, чтобы мне не попадались на глаза журналы и газеты со статьями на эту тему, однажды, в его отсутствие, раздался дверной звонок. Я боялась открывать, но всё-таки решила преодолеть свой собственный страх, твёрдо убедив себя выползти из кокона, в который сама себя и загнала. Приходил курьер, молоденький паренёк, который вручил мне завёрнутый в красивую обёрточную упаковку свёрток. Испытывая странное чувство, я вскрыла пакет. Из него выпал тяжёлый альбом, полный газетных вырезок с упоминаниями моего имени. Не обращая внимания на подступающую истерику, я перелистывала пухлые страницы, как будто заранее зная, что я найду на заднем форзаце альбома. И действительно, я обнаружила фотографию могильной плиты, ту самую, что каждый день в моей темнице напоминала мне, что я умерла. Я точно знала, что это был тот же самый снимок: полоски, оставшиеся на глянце от скотча, точно совпадали с линиями, по которым фото было приклеено к панельной стене.       Чуть позже меня вывел из забытья голос мужа, когда он нашёл меня, закрывшуюся в шкафу своей спальни.

* * *

      Гарри постепенно распускал мой кокон отчуждения. С того дня он вовсе перестал оставлять меня одну, даже порывался нанять охрану, но я воспротивилась, заявив, что не буду чувствовать себя в безопасности под наблюдением посторонних людей. Мы никому не сказали о том злополучном альбоме. Гарри пытался выяснить, кто его отправил, однако в курьерском агенстве сказали, что никакого работника, схожего по описанию на передавшего мне альбом мальчишку, у них отродясь не работало. Когда Гарри заставил меня собственноручно сжечь на заднем дворе нашего дома содержимое той посылки, мне действительно полегчало. И хотя я всё ещё продолжала вздрагивать от каждого шороха, мне стало значительно проще находиться рядом с мужем. Гарри опекал меня, как мог, словно маленьким ребёнком в нашей семье была не Эвелин, а я; Саутвуд расцветал от каждого моего слова, принимая мою речь за признаки моего выздоровления, а когда я впервые за долгое время подарила ему слабую улыбку, он радовался, как дитя. Меня трогала его забота, и с каждым днём я чувствовала, что возвращаюсь к почти нормальной жизни.       Меньше, чем за неделю до первого дня рождения Эвелин, Гарри за завтраком внезапно заявил мне:        – Миссис Саутвуд, а как ты помотришь на то, что я приглашу тебя на свидание?       Я с тоской поглядела на мужа.        – Я шагу за порог не сделаю, там везде журналисты, – напомнила я ему свою позицию, которую уже не единожды озвучивала.        – А я и не приглашаю тебя за порог, – улыбнулся супруг, – так, устроим ужин дома. Так что?       Я пожала плечами; мы каждый вечер ужинали дома, так что я не понимала его странного настроения. В итоге я кивнула, и Гарри, не окончив трапезу, тут же позвонил моей матери с просьбой забрать на вечер Эвелин. Я попыталась было протестовать, но Гарри, завершив разговор, сказал мне, что маленьким девочкам рано ходить на свидания, так что пусть лучше Иви побудет с бабушкой и дедушкой. После этого муж буквально выпихнул меня из столовой, заявив, что форма одежды на вечер – парадная, и что он зайдёт за мной в шесть. Я только усмехнулась, гадая, что же он задумал. Причин не доверять Гарри у меня не было, так что я послушно отправилась в свою комнату.       Хотя я уже давно не наряжалась и вообще, откровенно говоря, перестала заботиться о своей внешности, в тот день я ужаснулась этой своей позиции полного безразличия к себе. Тщательно вымывшись и вообще устроив себе глобальное домашнее СПА, я к назначенному времени собрала волосы в "ракушку" на затылке, сделала лёгкий макияж и облачилась в бирюзовое платье до колен с открытыми плечами и спиной. Гарри мой внешний вид явно порадовал, когда он ровно в восемнадцать ноль-ноль постучал в дверь моей спальни и протянул мне белоснежную розу на длинном стебле.        – Мадам, Вы прекрасно выглядите, – шепнул он, склоняясь над моей рукой для поцелуя.        – О, благодарю, – отозвалась я, столь увлечённая этой игрой, что даже не вздрогнула от его прикосновения, которых с момента своего возвращения избегала и боялась.       Гарри сопроводил меня в столовую. Все горизонтальные поверхности были сплошь заставлены свечами разных форм и размеров, а стол ломился от роскошного ужина. Наша милая уютная столовая напоминала вип-кабинку в дорогом ресторане. Я всё ещё не понимала, к чему это всё, но Гарри явно немного нервничал, так что я решила до поры до времени не задавать никаких вопросов.       Ужин был восхитительным. Мне даже было неинтересно, готовил его Гарри сам или где-то заказал, настолько это было вкусно. Мы пили сладкое вино, ненавязчиво болтали, а в желтоватом освещении ощущалась какая-то неведомая нам ранее интимность. Однако в конце концов я не выдержала и спросила:        – Ладно, может, ты объяснишь мне, зачем всё это? – мой голос не звучал ни расстроенно, ни недовольно, но Гарри тут же как-то скис.        – Ну, я подумал, – после небольшой паузы заговорил он, – что сегодняшний вечер мог бы стать особенным. Понимаешь, ещё тогда, полгода назад, да и гораздо раньше, я хотел сказать тебе одну вещь, и всё никак не решался...       Мне было странно видеть мужа таким смущённым. Саутвуд всегда источал какую-то внутреннюю силу, уверенность в себе, едва ли не граничащую с самовлюблённостью. А теперь он мялся, как подросток, и меня это настораживало – и в то же время как-то странно привлекало. Гарри помолчал ещё немного, прежде чем, прочистив горло, продолжить свою мысль:        – Дело в том, что я люблю тебя, Хейли.       Я выронила вилку, и она с жалобным звоном ударилась о тарелку.        – Ты меня что? – переспросила я, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.        – Ну... люблю, – Гарри слегка неуверенно улыбнулся мне, и я почувствовала, как у меня внутренности от этой улыбки плавятся. – Я, в отличие от тебя, помнил с детства, что наши родители планировали нас поженить, и меня это вполне устраивало. Я ещё тогда в тебя влюбился, но детское чувство с годами не прошло. Я наблюдал за тобой из другой части страны, и эта влюблённость, как и уверенность в том, что однажды ты станешь моей женой, крепла. Потом ты... стала той, кем была, когда мы поженились. У меня словно крышу сорвало: когда я читал все эти сплетни о тебе, хотелось, знаешь... оторваться. И поэтому я так обращался с тобой, когда ты только вышла за меня замуж, и мне до сих пор ужасно стыдно. Теперь я знаю тебя настоящую. Ты не такая, как все думали, Хейлз... Как думал я. Ты нежная, ранимая, ты понимающая и добрая, и я действительно люблю тебя.       Я молчала, глядя на мужа во все глаза, с одной стороны шокированная, а с другой... Его слова были такими правильными, и я подумала, что, если бы была чуть более внимательной к его поведению, то обязательно поняла бы заранее всё то, о чём он сейчас твердил. Тем временем, Гарри продолжал; его голос окреп, стал увереннее, и я внезапно почувствовала себя по-настоящему любимой этим человеком, которого так долго не подпускала к себе и считала незнакомцем.        – Когда я решил, что потерял тебя, то пожалел, что не сумел тебя уберечь. Поначалу я грешным делом даже думал, что ты сама сбежала, и... если бы не Эвелин, продолжал бы так считать: я уже достаточно хорошо знал тебя, чтобы понимать, что ты бы её не оставила. И теперь каким-то чудом ты вернулась ко мне, и я хочу предупредить тебя, Хейлз: я больше тебя никуда не отпущу. Я прошу у тебя позволения начать всё сначала, хотя и понимаю, что ты меня не любишь.       Это было правдой: что бы я ни чувствовала к этому красивому мужчине, который с пылом объяснялся мне в любви, это не было взаимным чувством. Когда-то, когда я была беременна и когда наша дочь только родилась, он очень нравился мне, но сейчас внутри меня было слишком много пустоты, чтобы делать какие-то выводы о симпатиях и чём-то более серьёзном. Но я понимала: я очень хочу дать ему – нам обоим, на самом-то деле, – шанс. Хотя слышать просьбу о том, чтобы начать всё сначала, от мужчины, который был моим мужем без малого два года, от мужчины, от которого я родила ребёнка, было странно и даже как-то ненормально, я ответила:        – Да, Гарри. Мы начнём всё сначала.       Хотя я знала, что его просьба чисто формальна, как и моё согласие, и что он на самом деле не оставит мне выбора, впервые за два года я почувствовала, что мне это нравится.