С начала

      Удивительно, но возможность сдержать данное себе обещание подвернулась мне уже спустя несколько часов. Словно само Провидение ожидало, когда проснётся во мне моя неуёмная прежде воля к жизни, прежде чем предоставить мне шанс. Хэнк ввалился в мою комнату; я содрогнулась, представив себе, что, если сейчас он прикоснётся ко мне, я не смогу сдержаться. Однако сегодня Дуайт пришёл ко мне с другими намерениями. Усевшись в изножье моей кровати, он закатил рукав своей рубашки. Я вздрогнула, хорошо зная, что за этим последует.       Я с детства не переносила уколов и вообще вида иголок, и Хэнк, разумеется, отлично об этом знал. Он достал из кармана уже заправленный шприц, а я попыталась отвести глаза. Странно, что меня всё это по-прежнему цепляло, ведь необходимость смотреть на иглу, вводимую под кожу, была самой меньшей из зол.        – Не отворачивайся, сука, – довольный произведённым эффектом, сказал Хэнк, и я подчинилась, хотя бы чтобы избежать очередных побоев. Я боялась, что хотя бы один удар сможет вновь убить моё желание сбежать отсюда. Я с максимально бесстрастным выражением лица наблюдала, как тонкая игла протыкает и без того испорченную бесчисленными уколами кожу. Прошло несколько минут, прежде чем Хэнк снова заговорил – я знала, что наркотик начал захватывать его сознание. – Как здорово, что ты здесь, детка, – начал он, поглаживая мою лодыжку. Мне удалось подавить дрожь – упаси Господи, если Хэнк бы воспринял её за зарождающееся желание. – Лежишь тут, такая красивая, а они все думают, что ты гниёшь на кладбище. Ловко вышло, да? Вот как я отобрал тебя у твоего муженька. – Он хрипло захохотал, рука двинулась выше по моей ноге, и я изо всех сил напряглась, чтобы не двинуть ему этой самой ногой. – Ты теперь будешь всегда только моя, детка, только моя... – Его безумный смех всё не смолкал, ладонь практически добралась до штанины моих шорт, но неожиданно хохот превратился в надсадный кашель – и в следующую секунду Хэнка стошнило прямо на ковёр, и он повалился вниз.       Я взвизгнула и чисто по-женски подобрала колени к груди. А Дуайт лежал лицом вниз, силясь подняться, пока он продолжал блевать. В какую-то минуту меня охватило жестокое желание наступить ногой на его лопатки, чтобы он задохнулся в собственной рвоте и ворсе ковра, но всё происходило само собой – и хорошо, потому что моя совесть могла бы сыграть со мной злую шутку когда-нибудь потом, когда воспоминания о проведённых в этом месте неделях потускнеют – если такой момент действительно мог бы произойти. Хэнк продолжал кашлять, в комнате повис кислый запах блевотины, а я расширившимися глазами наблюдала за его содрогающимися плечами. Прошло какое-то время, и он упал лицом вниз и затих. Я просидела ещё несколько минут, не отрывая взгляда от коротких тёмных волос на затылке Хэнка.       До меня медленно доходил смысл случившегося, и, когда я поняла, что всё-таки произошло, и осознала свою свободу, я даже испугалась. Преодолевая отвращение, я ногой перевернула Хэнка лицом кверху. Голубые глаза со зрачками-бисеринками невидяще уставились в потолок.       Не теряя ни минуты, я вскочила с постели и рванулась к двери своей темницы. Она оказалась, конечно, заперта, но я знала, что ключ Хэнк всегда носил с собой. Несмотря на то, что лежащий на ковре труп был испачкан в блевотине, я не испытывала никакого дискомфорта, шаря по карманам куртки Дуайта. Когда-то я ужасно боялась мертвецов, но не теперь. Только сейчас я осознала смысл давно сказанных мне мамой слов: "Мёртвых бояться не стоит, стоит бояться живых". Человек, который причинил мне столько вреда, после смерти совсем не казался опасным...       В конце концов ключ оказался в моей руке, и, распахнув дверь – я даже подумать не могла, как часто мечтала об этом за время своего заточения! – обнаружила себя у подножия лестницы. Я всё-таки была права, местом моего заточения было подвальное помещение. Я поднялась по лестнице и огляделась. Комната, где я оказалась, была похожа на свинарник, в противовес роскоши внизу. Помещение вообще напоминало переделанный гараж с продавленным диваном, холодильником, плитой и столом. В полумраке я не сразу сориентировалась, в какой стороне находится входная дверь. В конце концов, я нашла её и впервые за долгое время ощутила запах свежего воздуха.       Сначала у меня закружилась голова. Слабый ветерок был очень тёплым, и я вдруг остро осознала, что действительно не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я исчезла из семьи. Тогда был самый разгар зимы, а сейчас... Я растерялась. Судя по ощущениям, около середины мая – или, возможно, даже начало июня. Первым порывом было бежать до первого же указателя, чтобы понять, где я сейчас нахожусь, но тут я, опьянённая чувством свободы, всё-таки вспомнила о том, что одета лишь в коротенькие шорты и майку, которые не скрывали моих жутких синяков. Я с полминуты размышляла, что делать, пока не вспомнила о полном гардеробе внизу.       Возвращаться туда не было никакого желания, но я действительно не думала, что смогу далеко уйти в таком виде. Так что, несмотря на затопивший меня страх, я спустилась в свою теперь уже бывшую камеру. В гардеробе обнаружила длинную юбку и лёгкую, но достаточно плотную кофту, закрывающую мои истерзанные руки. Также там обнаружился длинный шарф, которым я замотала покусанную шею и прикрыла часть лица и волосы. Закутываясь в шарф, я подумала, как хорошо, что я не проявляла интереса к содержимому шкафа прежде; найдя этот кусок ткани раньше, я, чего доброго, могла бы и повеситься. Уж точку опоры я, наверное, придумала бы...       Разочарованная тем, что не нашла никакой обуви, даже самых захудалых тапочек, я всё же обнаружила уже наверху шлёпанцы Хэнка. Было ужасно неудобно, но за неимением лучшего... А ещё, судорожно шаря по вещам Хэнка, я нашла внушительную стопочку налички. Её я забрала без малейших угрызений совести: мне нужно было добираться домой, а Дуайт за всё, что он мне причинил, должен был мне куда больше денег, чем было в стопке. Словом, я вышла из дома и двинулась вниз по улице в поисках таблички с указанием названия улицы.       Когда мои поиски увенчались успехом, я едва ли не расплакалась от облегчения: я всё ещё была в Сан-Франциско. Я подозревала это с самого начала, но боялась казаться себе в этом уверенной на все сто, чтобы не разочароваться. Улица, на которой я находилась, была пустынной. Во всяком случае, я не обнаружила никого, кто помог бы мне добраться домой. Я с трудом добралась до более оживлённой дороги и в конце концов оказалась в такси.        – Куда Вам, мисс? – вежливо спросил водитель, и я задумалась. Уже начинало темнеть, и я решила, что не могу ехать сразу домой. Мне было действительно страшно появиться на глаза мужа сейчас, в таком виде, в таком состоянии... Родителей, которые явно тяжело переживали мою мнимую смерть, я тоже не хотела бы пугать. Не думаю, что внезапное возвращение "блудной" дочери могло положительно сказаться на их здоровье. Когда таксист настойчиво повторил свой вопрос, я назвала адрес единственного человека, который в своё время не поверил в мою гибель – Катрионы.       Да, конечно, она, может, и верила, что я жива, но этот факт не помешал ей, раскрыв двери, громко ругнуться и хлопнуться в обморок.

* * *

      К чести Катрионы, она пришла в себя довольно быстро. Мне повезло, что в тот час она была дома одна; наверняка ведь, будь Фред рядом, мне пришлось бы рассказывать всё им обоим. Кат быстро отправила меня в ванную и, не обращая внимания на мои протесты, помогла мне вымыться – как если бы я была маленьким ребёнком. Впрочем, её помощь действительно оказалась неоценимой, ведь едва я оказалась в тепле и безопасности её дома, как тут же почувствовала боль в каждой чёртовой мышце, словно по мне танк проехался. После банно-прачечных процедур я, облачённая в халат Катрионы, была щедро обмазана заживляющими мазями.        – Конечно, – сказала Кат, – нужно ехать в больницу. Но сначала давай-ка попробуем разобраться, где ты была всё это время.       Я кивнула, разделяя её позицию.        – А какое число сегодня? – я вспомнила, что до сих пор не поинтересовалась этим моментом.       Катриона взглянула на меня и поморщилась.        – Седьмое июня, Хейли.       У меня как будто воздух в лёгких кончился, когда я поняла, что больше четырёх месяцев находилась во власти Дуайта. К горлу подкатила тошнота. Увидев, как я побелела, Кат быстро увела меня в кухню, где поставила передо мной тарелку дымящегося супа. Я благодарно улыбнулась подруге, радуясь, что снова могу есть сама, но кусок в горло не лез. Справившись с половиной содержимого тарелки, я отодвинула её в сторону.        – Чаю? – предложила Кат, убирая посуду прочь.        – Водки, – выдохнула я, и Катриона не стала со мной спорить.       Где-то полбутылки спустя Кат расширившимися от ужаса глазами смотрела на меня, не веря в услышанное. Мы долго молчали, когда мой рассказ кончился.        – Слишком легко, – наконец, сказала Катриона, – этот ублюдок сдох. Я бы воскресила его лишь затем, чтобы убить заново. Только куда более жёстко.       Кат, наполовину шотландка, была очень темпераментной и непримиримой, и в ту минуту я возблагодарила небеса за то, что они не сделали нас врагами.        – Ладно, всё это уже неважно, – проговорила я, – ты лучше расскажи... как вы все здесь. Почему ты не поверила в мою смерть, Кат? Ведь поверили все.        – Поверил Гарри, а уж все потом поверили ему, – отмахнулась девушка, – знаешь, именно это меня и насторожило. Я слышала, как следователь говорил ему про труп девушки... Он словно убеждал Гарри в том, что это ты. Гарри долго не хотел верить, но после, как загипнотизированный, твердил всем и каждому, что ты мертва. Это было... жутко. Мне показалось это странным, и я кое-кому заплатила. Кости той бедняжки обследовали повторно, но заключение было, гхм... Давай так, я не могла бы распространяться на тему того, кто и как мне его выдал. Суть в том, что та девица была нерожавшей – они выяснили это то ли по строению тазовой кости, то ли по чему-то там ещё. Но тот следователь и слушать ничего не хотел! Я поняла, что дело нечисто, но никто не верил мне. Гарри говорил, что, если бы ты была жива, обязательно бы вернулась. Он как будто обезумел с этим твоим исчезновением.       Я кивнула, переваривая услышанное, и задала вопрос, мучивший меня с самого моего прихода.        – А Эвелин?        – С ним. Он почти не отходит от неё – малышка растёт не по дням, а по часам. Знаешь, она уже начала говорить. Буквально пару дней назад... Звала тебя.       Мои глаза наполнились слезами, я попробовала проморгаться, но в конце концов разревелась. Это произошло впервые за последние четыре с хвостиком месяца, и сейчас каждое рыдание приносило мне облегчение. Кат осторожно приобняла меня за плечи, опасаясь причинить боль, и утешающе погладила по голове. Закончилось это тем, что мы сидели, обнявшись, и ревели хором.        – Знаешь, – сказала она, когда мы немного успокоились. – Гарри и Фред... они скоро будут здесь. Мы с Фредди всё старались Гарри почаще куда-то вытаскивать, и вот они вдвоём взяли детей... И должны вернуться с минуты на минуту.       Я не была готова к такой скорой встречи с не вполне овдовевшим мужем, однако позволила Катрионе осторожно вытереть мои слёзы и даже наметить план действий: было бы глупо, если бы я встретила Гарри и Фреда прямо с порога. Да их бы обоих кондратий хватил. Выпитая водка если и ощущалась до того момента, как мы услышали звук поворачивающегося в двери ключа, то теперь выветрилась окончательно. Кат направилась встречать их, а я осталась около двери в гостиную, куда они прошли. Сердце тревожно колотилось в груди, грозя выпрыгнуть наружу, и я впилась ногтями в ладони, чтобы хоть немного успокоиться. Слова приветствия прошли мимо меня.        – Ребята, – осторожно начала Кат, – я хотела бы поговорить с вами.        – Кат, – голос Фреда был таким строгим, я ни разу не слышала, чтобы он так говорил с супругой, – если ты снова решила затянуть свою волынку про... Хмм... В общем, не стоит.        – Зачем ты это делаешь? – спросил Гарри, и я припала к щели между дверью и стеной: он сидел в кресле, держа на руках маленькую светловолосую девочку; я ничего не могла разглядеть, кроме того, что за четыре месяца моя дочь ощутимо выросла. Меня прямо тянуло к ней, но стоило дать Катрионе шанс подготовить своего и моего мужа к тому, что за дверью стоит мой призрак из плоти и крови.        – Делаю что? – слегка раздражённо бросила Кат. – Послушайте, вы два упрямых осла, я хочу сказать, что сейчас...        – Довольно, – оборвал её мой муж, – если бы Хейли была жива, ты понимаешь, что она дала бы о себе знать?        – Но если бы она не могла...        – Мама! – звонкий голос крутящейся на мужниных коленях Эвелин привлёк всеобщее внимание, даже Макс, её троюродный брат, которого держал Фредди, перестал агукать в повисшей напряжённой атмосфере, потому что я не выдержала и вышла в гостиную. Эвелин улыбалась, тянула ко мне руки, и я легко забрала её у шокированного Гарри.       Как же моя девочка выросла! Сколько всего я упустила за эти четыре месяца... Глаза Иви окончательно позеленели и стали точной копией моих. Пшеничные волосы сильно отрасли. Моя дочь обещала стать настоящей красавицей в будущем. Хотя она и сейчас была восхитительно милой даже для такого маленького ребёнка. Крошечная кукла, которая что-то бормотала на своём ребячьем языке, уткнувшись в мои волосы.       Минут десять никто ничего не говорил, а я ворковала с Эвелин. Иви действительно меня помнила. Это было удивительно, и в ту минуту я очень остро ощущала узы, возникающие между матерью и ребёнком с самого рождения. Я обнимала малышку, а она радостно смеялась, и всё прижималась ко мне, обхватывая, насколько было возможно, крохотными тёплыми ручками, и часто заглядывая мне в лицо, совсем как взрослая.        – Что произошло? – наконец, спросил Фред, видимо, слегка придя в себя. Гарри по-прежнему не находил слов, глядя на меня так пристально, словно боялся, что я опять исчезну.       К счастью, мне не пришлось ничего рассказывать – за меня это сделала Кат. Я посмотрела на неё с удивлением и благодарностью, потому что по её рассказу выходило, что Хэнк держал меня взаперти и периодически избивал, но не насиловал. Я действительно не знала, как сказать об этом кому бы то ни было, кроме самой Катрионы; казалось, произнеся это вслух, я просто передала кому-то другому право говорить о случившемся. И она ничего не поведала Фреду и Гарри.        – Как же ты сбежала? – спросил Гарри. Я обрадовалась тому, что, кажется, первый шок прошёл.       Я рассказала о том, что произошло, и мужчины шокированно переглянулись.        – Тебе нужно в больницу, – рассудительно заметил Фред, многозначительно глядя на мою разбитую губу и синяк под глазом.       Нетрудно было догадаться, что под махровым халатом кроются следы и других побоев.       И я, и Гарри согласились с этим, но сначала я изъявила желание поехать домой. Я не была там так долго, и мне очень хотелось самостоятельно уложить мою клюющую крошечным носиком Эвелин. Фредди и Кат сердечно распрощались с нами, и муж повёз меня домой.        – Нужно как-то сообщить моим родителям, – это было единственное, что я сказала ему по дороге. Гарри молчал. Уж не знаю, то ли он был расстроен тем, что внезапно перестал быть вдовцом, то ли просто шок был столь сильным, но он не сказал мне ни слова, пока мы не добрались до дома.       Чуть позже он дал мне возможность побыть наедине с Эвелин, пока я укладывала её спать. И только потом, когда я вышла из детской, внезапно оказалось, что он всё это время дежурил под дверью.        – Хейлз, – прошептал он, и на мгновение во мне шевельнулись все тёплые чувства, которые я к нему испытывала, – я бы обнял тебя, но боюсь причинить тебе боль. Я просто хотел, чтоб ты знала: я очень рад, что ты вернулась.       Я не нашлась, что ответить, пробормотала лишь неуместное "спасибо" и скрылась за дверью собственной спальни.       Наконец-то я была дома. Мне больше не хотелось ни о чём думать. Включая отношения между мной и моим супругом.