Шмель и Орхидея-6. Ты прекрасна

Роуг, меся придорожную грязь, бесцельно брела вдоль трассы, пытаясь не думать и не чувствовать, не осознавать мир и себя в нём. Это было слишком противно. Она ушла от Джареда, который вконец опостылел, и теперь ей некуда было податься. Не то чтобы мужчина был плохим, нет. Это она была отвратительной. А от себя не сбежишь. Как же так? А вот как… Первые месяца два рядом с байкером она практически не помнила, будто и не было их. Джаред посмеивался, что даже для еды из койки не вылезали. Наверное. Роуг не знала, она будто находилась тогда в каком-то забытьи, в запое. Любила запоем и ни на что не обращала внимания. Но однажды как будто очнулась, стала выходить из этого состояния, и действительность начала обрушиваться на неё, точно камнепад, булыжник за булыжником придавливая душу осознанием. Шельма начала замечать Джареда, таким, каким он был: неотёсанным, неприятно пахнущим бродягой с ветром в голове, нелепым в своих жалких попытках говорить ей что-то приятное. Все эти его: «цыпочка», «бомба» и «девчуля огонь» - стали дико бесить Роуг, она начала упрекать его в этом, а он хмыкал и… продолжал в том же духе. Наверное, иначе не умел и даже не представлял, как. Чего, мол, надо «курочке»? И так же ведь всё оʹкей. Ну, наверное, для него именно так и было, однако Роуг спустя четыре месяца после своего «пробуждения» продолжать это уже не могла. И не в том даже дело, что жизнь байкера была неустроенной и какой-то полудикой: ни поесть нормальной еды, ни помыться, когда захочешь, ни постираться – нет. Хотя и это, конечно же, угнетало. Но больше всех невзгод тяготило Шельму отсутствие во всём этом смысла, чего-то самого главного, что оправдывало бы тяготы и лишения. Любви… Вот её не было. А значит, и ночёвки по дешёвым мотелям, и жизнь вперемешку с грязью, и случайные заработки разнорабочего, и всё-всё-всё – было пустым и ненужным. И оттого противным и никчёмным. Им даже поговорить было не о чем. Джаред, в основном молчаливый, время от времени выдавливал из себя свои туповатые вульгарные шуточки, ни о чём не заботился и искренне не понимал, чего «цыпуля» злится. И не доходило, что злится она не на него (если уж разобраться, то не было в этом парне ничего по-настоящему дурного), а на себя, на свою идиотскую выходку. Роуг, поёжившись от того, что вновь зарядил мокрый снег, зажмурилась. А что толку-то? От себя под закрытыми веками не скроешься. От совести не убежишь. Полгода назад она бросила всё и всех, даже не озаботившись тем, чтобы попрощаться или хоть что-то узнать о них. Она их всех предала. Ради того, чтоб резвиться непонятно с кем в грязных постелях. Предала друзей, их дело. Реми… Не думай о нём, Шельма, не смей думать! Ты потеряла это право, когда бросила… Как он там? Шельма заплакала. Остановилась, чтобы вытереть слёзы. Как же противно было, как же хотелось умереть! Но хоть увидеть бы его, пусть даже издали… *** - Гамбит, разрешите, - донеслось из-за двери, и Реми быстро спрятал в карман вещицу, которую в тот момент держал в руке. - Ma galette! - отозвался он обрадовано. - Заходи, конечно. Кристина, как и всегда, застенчиво и оттого очаровательно улыбаясь, зашла в кабинет и сходу, наверное, чтоб не затягивать неловкую ситуацию, протянула Гамбиту то, что принесла с собой. - Вот, я ваши брюки принесла, те, в которых вы были, когда вас ранили. Я их отстирала и починила. Может, сгодятся ещё, хотя бы дома носить. «Дома…» - подумал Реми, принимая из рук девушки свои, казалось, вдрызг испорченные штаны, о которых уже и думать-то забыл, а милая Кристин, наоборот, позаботилась. Да, дома. Карточный Домик давно стал для него родным, для пышечки тоже. Он долго и пристально разглядывал круглое лицо с частыми веснушками, светло-карие глаза и тёмно-русые волосы, забранные в скромный хвостик. В линиях тонких бровей, пухлых губ и шеи он находил что-то очень красивое, мягкое, нежное. А уж глаза! Заглянешь – и утонешь без всякой надежды на спасение: большие, тёплые, как некрепкий чай, и добрые, как у Мадемуазель… Она под его взглядом, как обычно, терялась и не знала куда деться. Нужно было уже что-то сказать, а не мучить её. - Oh, merci bien, - Гамбит с любопытством развернул предмет одежды и оценил, как аккуратно была вставлена заплатка на месте дыры от пули; средней ширины полоска шла чуть наискось поперёк штанины, охватывала ту кольцом и смотрелась очень даже… стильно. – Ты настоящая мастерица, Кристин, можешь идти в модистки. - Скажете тоже! - в своей излюбленной манере потупилась девушка и добавила. – Мы все за вас очень испугались. Как же вы так? - Не везёт мне нынче в карты, - вздохнул Гамбит и тут же вновь включил беззаботного и немного ироничного весельчака. – Вот думаю, может, хоть в любви повезёт… - Обязательно повезёт, - со знанием дела заверила его Кристина и засобиралась уходить, но Лебо не дал ей этого сделать. - Постой, mon ami. Я прогуляться хотел на сон грядущий. Может, составишь Гамбиту компанию? - новоорлеанец всегда умел говорить складно и красиво, привлекая этим к себе внимание женщин, которым нравилась его пикантная обходительность. И отказать ему было невозможно. - Но… - Кристина застеснялась ещё сильнее обычного, ведь даже и подумать не могла о таком повороте событий. - Никаких «но», ma belle. Оденься только потеплее. Девушка кивнула и упорхнула за своим пальто. Реми по-доброму усмехнулся ей вслед и тоже подошёл к вешалке за плащом.