Голодное время года

Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут водорослями, отличаясь от вообще людей, голубей отрывая от сумасшедших шахмат на торцах площадей. Иосиф Бродский

— Бо-ди, ты приедешь на остров? — Да, Бо-гэ, почти на неделю выйдет. Правда, скоро мой свободный график перестанет быть настолько свободным. Агентство говорит, я прошёл. — О, поздравляю! А-Чжань будет очень рад это слышать, он больше всех верил в тебя в качестве стендап артиста. хаха. Хахаха. Прости. — ...а он будет? Ничего страшного, ничего, не извиняйся, я знаю, что я могу и чего нет. — Будет. И, кхм. Тётушки — так ты говоришь, как вежливый китайский ребёнок? — тоже будут. — Вспомни, что я ребёнок, когда будете трахать меня вдвоём. — О, это ты пытаешься меня смутить или сообщить, что у тебя проснулся модный дэдди-кинк? — Я не ребёнок. — Ладно, Бо-ди. Ждём тебя. Очень ждём. — Пока, Бо-гэ. Я тоже соскучился.

***

Начинается всё по-дурацки. Ван Ибо поднимается с парковки в супермаркет купить забытые батарейки и на кассе переживает сначала странное внимание всех окружающих, а потом настоящее нападение маленьких девочек. Он едва вырывается из их плотного щебечущего кольца и сбегает, споткнувшись по дороге взглядом о стойку с журналами, полную его лица на обложках. В растерянности поднимаясь в лифте в их теперь с Сяо Чжанем пентхаус, он смотрит в телефон, не понимая, какой надо задать вопрос интернету. Всё становится совсем уж странным, когда вопросом и ответом оказывается его же имя. — Кстати об этом... — «Кстати, об этом»?! Ты знаешь что-то? — Да, я собирался, но как-то забыл, а потом иногда вспоминал, что надо бы рассказать, но каждый раз не вовремя. В общем, именно этим меня шантажировала Одетта. Я познакомился с ним накануне того дня, когда мы... встретились снова. И теперь он настоящая звезда. Тебя приняли за мальчишку из бойз-бэнда. Это была такая символическая встреча. Фактически то, что он выглядел в точности как ты, не будучи тобой, привело меня к окончательному пониманию того, что я должен разбираться и выяснять отношения с тобой, и это такая символическая добровольная жертва... ладно, не будем об этом. В общем, всё дело было в тебе, и, глядя на него, я понял это окончательно. — И ты трахнул его. — Кстати, нет. Ну как сказать...

***

Когда они снова оказываются в этом городе и в этом отеле, Ван Ибо уже не блондин. Заебавший и небезопасный, как выяснилось, образ Тянь-тяня он с бешеным энтузиазмом вымарывает, закрашивает, огрызается на каждого, кто упоминает. Но здесь он испытывает ностальгию, и такое чувство правильности, будто весь Тянь-тянь просто остался навсегда в той кабинке. С тем человеком, которому он бы и рад отдать всю свою сладость и всю имеющуюся у него покорность. Эксклюзивно. Но сообщения так и не дождался. И это разочарование ранит и всё ещё раздирает его изнутри, но место до такой степени погружает в воспоминания, в ощущения, что он при первой же возможности сбегает из номера в ту кабинку и дрочит, опёршись рукой о стену, низко спустив джинсы и представляя, как сейчас, вот сейчас властный голос скажет ему, что делать, как он хорош, и прохладные пальцы ласково дотронутся. Не то чтобы он ни разу не дрочил на эти воспоминания — если бы не страх затереть их, он бы каждый день это делал, но тут его кроет так тяжело, что он кончает почти сразу, быстро и сильно, и чувствует себя опустошённым безо всякого положительного смысла. Сообщение «буду ждать тебя в баре завтра в семь» приходит перед последним концертом. Ван Ибо даже жалеет, что успевает его увидеть перед выходом на сцену, он отрабатывает, возможно, и лучше, чем обычно, турне длится не первую неделю, и программу он знает так, что и без сознания, наверное, станцует и споёт всё, что нужно. Но парни и менеджер всё видят и требуют ответа, что случилось. Ван Ибо врёт, как ему кажется, удачно, о внезапной панической атаке, но в этом есть и определённая доля правды, он атакован, побеждён, он не знает, как провести следующие сутки, не сойдя с ума. Они встречаются в том же баре, и Сяо Чжань опять с грустью смотрит на восхищение и открытость на юном лице. Пиздец тебе, маленькая Вирджиния, не убереглась. — Хочу тебя кое с кем познакомить, — и они идут к лифтам на парковку. — Мне нужно предупредить, объяснить... — Не нужно, я договорился. Лицо Ибо застывает, вдруг проваливается в себя, губы белеют и сжимаются в линию, и он поднимает на Сяо Чжаня глаза, в которых чёрным огнём горит разочарование предательством. — О, это не то, о чём ты подумал. Не то чтобы я купил тебя на ночь для какого-то местного олигарха или партийного деятеля. Буду честен... Не могу обещать, что это лучше, или что тебе понравится. Но это будет приключение. Очень необычное. Лучше воспринимай это так. Не бойся, не стоит — всё уже происходит. И я буду рядом.

***

Ван Ибо встречается лицом к лицу с собой. Для начала всё почти пристойно, и они сидят втроём, разделённые кофейным столиком, разговаривая о незначительном. Его вопросы о происходящем проигнорированы, его беспокойство и страх иронично подпитывают, давая понять, что отказы невозможны, но главное — его двойник и Сяо Чжань вместе. Ван Ибо наблюдает за ними с тоской и ревностью, тяжело давящей, неожиданной для него самого. Странно ревновать к себе же. Но они не ровня, и они не одно и то же, хотя сходство потрясающее. Рядом они почти не похожи, сила и возраст чувствуются, даже если не обозначены морщинками. Но разведи на метр, и спутаешь. И сейчас разница ещё и в том, что он один, а их двое. И это делает его одиночество ещё более горьким и ранящим. Пара напротив сплетена близостью, привычно сложенными друг на друга руками, комфортно соприкасающимися бёдрами, автоматическими ласкающими движениями пальцев по загривку, по плечам. Тёмная сила, будто окружающая их, пугает его сейчас почти так же, как и возбуждает. Он заподозрил неладное ещё в прошлый раз, когда Сяо Чжань напугал Вэньханя, да и его самого тем странным звуком, — Расскажи, как вы познакомились, — говорит его бессмертный двойник таким тоном, что Ибо понимает, что его спрашивают за порнухой. Это сложно, он не мастер трепаться, тем более на такие темы. Он вообще не помнит, говорил ли он о чём-то подобном вслух когда-нибудь раньше. Но у него вряд ли есть выбор и возможность отказаться. — Мы встретились в баре. Я не собирался ни с кем знакомиться, нам нельзя вообще. Просто личное внимание, пара комплиментов. Мне и бармена хватило бы. Но потом появился он. — Ибо хочет сказать: «Я готов был вытащить сердце из груди», но прикусывает язык, не уверенный в том, не примут ли это за предложение. — Потом мы флиртовали, и я видел, что нравлюсь, а мне никогда никто так не нравился, даже и близко такого не было. И мне надо было получить хоть что-то. Лучше секс. Но хоть поцелуй, хоть в рот взять. И я пошёл за ним в туалет. — Мне кажется, ты должен показать, как сильно тебе нравилось. Ван Ибо боится смотреть им в лицо, в глаза. Боится за свою жизнь, боится увидеть, как Сяо Чжань любит не его. Боится, что он возбудится ещё больше. Это не похоже на порно, не похоже на товарищеский обмен с парнями, не похоже на внимание девочек, и уж совсем не то, о чём он подумал по дороге сюда, эти проданные свидания. Это как бездна поглядела на тебя в ответ, когда ты даже не знал, что она там, бархатная, горько-сладкая, тяжёлая. — Что мне сделать? Что ты... вы... хотите? — Ибо бросает украдкой взгляд на лицо Сяо Чжаня и понимает, что зря это сделал, зря даже посмотрел, — в нём видят соперника. И это наполняет его одновременно и счастьем, и ужасом. Сяо Чжань молчит, но видно, как ему нравится всё происходящее. И когда злой Ван Ибо встаёт и подходит к мальчишке, отражаясь в нём, как в ненадёжной под ветром озёрной воде, Сяо Чжань даже облизывается от удовольствия. Его вечная любовь приподнимает пальцами подрагивающий мальчишеский подбородок и склоняется, говоря прямо в губы: — Рассказывай. Показывай. Раздевайся. Ибо расстёгивает рубашку, запинаясь и о пуговицы, и о слова. — Я просил впустить меня. Я знал, что он ушёл подрочить на меня, я видел, как он на меня смотрел, будто готов сожрать. Я же не знал тогда... Они смеются все втроём, парочка весело ржёт, одобрительно кивая, а Ибо нервно, испугавшись сначала вылетевших изо рта слов, и потом, глядя на реакцию, облегчённо. Этот смех немного разряжает обстановку, но в целом ничего не меняется. И Ибо рассказывает. — Он дёрнул меня внутрь, и я чуть не кончил от того, как жёстко он это сделал. И потом я всё время был в состоянии «я чуть не кончил». Он велел мне раздеться. Полностью раздеться в туалете гостиницы. Мне пришлось стоять голым, и держать руки на стене, потому что мне не было позволено отпустить. Ибо разворачивается на кресле, сняв рубашку и спустив джинсы до колен. Он кладёт руки на спинку кресла, имитируя свою тогдашнюю позу. Имитировать своё тогдашнее состояние ему не приходится. С каждым словом стоит всё крепче. Каждое следующее слово даётся с трудом. Когда он разворачивается спиной к двум пристально наблюдающим за ним вампирам, его страх полностью вплавляется в возбуждение, усиливая его, и без того погранично с безумием сильное. Когда он говорит: «Сяо Чжань приказал мне раскрыться для него» — и выгибается в пояснице, скручивая бёдра, снова открываясь, дрожа, не понимая, получилось ли сказать голосом, не шёпотом, они вдвоём накидываются на него. Он ощущает это так, хотя они просто оказываются рядом, мгновенно и неслышно, и нежно, но сильно ласкают его в четыре руки. Затем присоединяются губы. Он слышит команду: «Продолжай говорить», но может лишь жалобно хныкать, надеясь, что в этом услышат мольбу о прощении и поймут полную невозможность что-либо связно произнести. Потом Сяо Чжань, защищая его(!), говорит, что это явно уже за пределами его возможностей, и прижимает его губы к своим соскам, а потом к члену Ван Ибо, и двигает его головой, и ему полный и окончательный пиздец.

***

Когда они с командой уезжают из города и возвращаются к своей обычной жизни, в общежитие, после того раза, когда Ибо потерял невинность практически во всех возможных смыслах, он не думает о будущем. Он пытался не думать и о случившемся, но ему не даёт зуд от растущих волосков везде, где ему их выбрили. Он вспоминает, почему и как всё происходило в каждый момент дискомфорта — чуть ли не неделями. Он вспоминает, как сидел на краю гигантской квадратной джакузи, широко раздвинув ноги и держась за края по бокам так, что белели костяшки и сводило пальцы. Вампиры передавали друг другу бритву. Не опасную, слава богу, он бы не пережил вообще. Но и так… Это было достаточно долго, и так интенсивно в каждый момент — кроме лобка никаких ровных участков не было, и его член нежно сдвигали вбок и проходились лезвиями. Сначала пенкой, потом лезвиями, потом, промыв их, снова. Потом вокруг яичек и ниже, перебирая, отодвигая, оттягивая, смазывая и массируя. Потом он стоял на четвереньках и они продолжали в четыре сильные руки раздвигать, гладить, брить. Оставляя его кожу такой чувствительной, будто она и не его уже, будто всё происходит с кем-то, как он, только таким нежным и открытым, как он никогда не был, как он никогда о себе не думал. Его очень много трогали, его расширяли пальцами, его трахали в рот, и он с удовольствием сосал сам. И он чуть не умер, когда Ван Ибо сел на него сверху. На следующий день, после того, как он увидел столько вещей, которые и в порно никогда бы не подумал искать, после того, как у него на глазах, на его теле буквально иногда, при его косвенном участии так много трахались, он сам уже начал умолять, чтобы его трахнули наконец. Он услышал в ответ смех, поселившийся с тех пор у него под кожей. Каждый раз, когда он думает о нём, щекотные плотные струи проходятся вдоль его рук, вдоль позвоночника, закручиваются в потаённых местах. Его долго и хорошо готовили, но ему не понравилось. Главным образом тем, что его не трахнул Сяо Чжань. Но он понял, что именно понравится потом, что именно в этом есть, что именно сделает его — скорее, рано, чем поздно, — зависимым от такого секса.

***

Они встречаются не часто. Ибо сложно принять даже необходимость вместить в свою жизнь всю эту большую реальность вдобавок к той, айдольской, которая уже стоила ему изменением всего. Но его никто не спрашивает о желаниях. Вернее, только о некоторых. Только в постели он должен говорить о том, чего он хочет. Главное — понять, хотят ли от него слышать то, чего хочет он сам, или он должен попросить того, что с ним хотят сделать вампиры. Его не наказывают, если он не догадывается, и он в какой-то момент перестаёт бояться так сильно, как вначале. Но очевидно, когда он попадает в одну волну со своими любовниками, всё чуть круче, всё чуть лучше, его поощряют чуть больше. Это много. Много для него. Каждый раз так много. Ибо не знает, сможет ли он спать ещё когда-нибудь с кем-нибудь после них. Даже если вдруг предположить, что это «после» у него будет. Его лечат иногда кровью, так что физически он цел. Здоров. Немного болеет своими чувствами. Вспоминает тот год, когда он тосковал по Сяо Чжаню и их краткому эпизоду в туалете с ностальгической иронией. Теперь вместо иглы в сердце у него внутри чёрная дыра с обугленными краями. И уже не из-за одного только Сяо Чжаня.

***

— Подслащу тебе поездку, Бо-ди. Хотя не представляю даже, как можно расстроиться из-за того, что едешь к нам на уик-энд. Знаешь, единственный раз, когда мы поссорились с Сяо Чжанем, был из-за тебя. Он запретил тебя забирать. — В каком смысле «забирать»? — Во всех. Я с самого начала был уверен, что ты нам нужен. Но ты знаешь, какая у нас ситуация. Я могу получить овощ со своим лицом, а Сяо Чжань неизвестно, что вообще получит. В целом я был готов и рискнуть. Или забрать тебя, чтобы ты провёл с нами обычную человеческую жизнь. Ну или обычную человеческую молодость. Но Сяо Чжань очень скандально запретил. И твои отлучки и лишние дни отдыха — единственный компромисс, который он мне позволил. — Но ты даже не спрашивал, хочу ли я. — О, поверь, я бы задал тебе вопрос тогда, когда ты был бы готов дать нужный ответ.

***

Самолёт огромный, размером с большой пассажирский лайнер, Ван Ибо не впервые летит на остров, но всё равно никак не может привыкнуть к такой расточительности и неэкологичности. Но Сяо Чжань объяснил, они тогда летели вместе в первый раз, что для таких дальних перелётов маленьких самолётов не бывает, и разница во времени из-за посадок получается огромная — тридцать пять часов или восемь, выбор ведь очевиден. Для Ибо это не решающий, мягко говоря, аргумент, но жизненные правила этих существ вообще далеки от его представлений о норме. Кроме него на борту только экипаж. Стюардесса понятливо кивает и не попадается на глаза больше ни разу — еда, напитки и посуда появляются и исчезают в столовой, пока его там нет, сообщения об этом он получает в телефон. Шум двигателей, это квази-одиночество и бесконечные поля облаков за иллюминаторами создают иллюзию оторванности от мира, абсолютного покоя. Ибо выходит из самолёта в рассветный туман. Чайки орут, заглушая аэропортовый шум, и пахнет сладко и солоно, как всегда тут. Лодка уже ждёт, и Ибо жалеет, что дорога не будет ясной — он, как и все, кто хоть раз испытал это, совершенно болен ощущением приближения острова, открывающейся в лагуне панорамой, вырезанным в воздухе силуэтом. Но туман рассеивается, его сменяет золотистый свет утра, и кампанилла Сан-Марко становится видна в положенное время. Ибо смотрит на приближение Венеции, променяв комфорт кабины на холодные брызги, и водитель с гордостью поглядывает на его потрясённое лицо, тоже не потеряв за множество раз за годы работы чувство сопричастности чуду.

***

Они уехали в Италию из-за него. «Чтобы никто не думал, что ты это я, или, наоборот, что кроме меня есть ты», — говорит ему как-то Ван Ибо, и больше эта тема не поднимается. Сяо Чжань не понимает, зачем нужно вообще что-то обсуждать, он счастлив непрестанным щенячьим художественным восторгом. Одилия, в свою очередь, родительским, и нянчит своё маленькое семейство изо всех сил. Ca Dario, «Проклятый дворец» на Гран-канале, принадлежит Одилии уже лет пятьсот, она перебралась сюда из Румынии под видом армянского торговца драгоценными камнями с алжирским именем. «Не спрашивай, детка, я не очень хорошо помню, но бумаги в порядке». Ибо не сопротивляется магии места. Это другой мир, со своими правилами и ритуалами, и он легко к ним привыкает. К зыбкости бирюзы перед глазами и под ногами, к венецианскому прибою. К безвременью. К странной возможности побыть одному в странном городе, вечно наполненном людьми. В городе, где его любят и балуют, где его золотая клетка такая тесная и иногда в прямом смысле надета ему на член, запирая его желание освободиться.

***

Когда Ибо видит впервые человеческого двойника Сяо Чжаня по телевизору, он невольно тянется к экрану и дотрагивается до знакомого и такого незнакомого лица. Они даже не идентичные пока, человек такой молоденький, прекрасный и яркий, в нём есть уже всё, от чего у Ибо растекается сердце, но нет пока такой взрослой острой красоты и шика. Но они проявятся, Ибо знает, видел. Он смотрит и пересматривает каждую серию этой эрзац-школы для айдолов, сравнивая со своими бешеными многолетними тренировками. Но он смотрит за ним. За Сяо Чжанем. Человеком с лицом вампира. Разумеется, его группу после заметного дебюта приглашают к ним на шоу. С Ибо творится что-то немыслимое. Его жизнь и раньше отличалась от жизни обычных людей, а с появлением вампиров и вовсе стала немного больше, чем может вынести человек. Но жёлтое поле и ничего о нём не знающий Сяо Чжань выводят его на новый уровень фантасмагории. Человек Сяо Чжань такой юный и светлый, с заметным стержнем, но без воспитанной болью жёсткости. Ибо не хочет его впутывать в хаос своей жизни. Ибо отказывается от Сяо Чжаня. Не может поверить себе, не может поверить, что находит в себе для этого силы. Но не позволит втянуть невинного человека в потустороннюю жизнь с монстрами. И поэтому, горько, как над первой детской большой потерей, плачет над добытым добрыми братьями-соведущими вичатом. Над номером, на который он не будет писать, и это ещё тяжелее теперь, когда он у него есть. Но он хотя бы перестал шарахаться от заботы старших, привыкший к совсем другому интересу, к совсем другому отношению.

***

В сентябре ему наносят визит тётушки. Итальянские гостинцы ему практически все нельзя, но он всё равно с улыбкой принимает их пару чемоданов — Одилия в своих жестах всегда широка. Если бы не его маленькая квартирка, она притащила бы ему, наверное, контейнер пасты, и песто, и ветчины, и трюфелей, и артишоков. Одетта положила поверх съестного мотоциклетный шлем, почти примиривший его с этой встречей, и тут же испортила всё впечатление, спросив, уж в этом-то году он приедет на карнавал? Ибо не хочет. Это время вампиры считают своим. В проклятом палаццо много посторонних вампиров, там устраивают вечеринки, с которых иногда никто не возвращается живым. И они охотятся в городе. Ибо видел лишь тень этих событий на заднем плане их видеочатов и слышал рассказы о них. Он не знал даже, что бывает такое специальное кровожадно-мечтательное выражение. И не хотел бы его больше видеть на лице человека (не человека, да), с которым он регулярно спит. Которого он любит. Которых он любит. Одетта говорит, что они приехали заказывать костюмы. Два больших бала, уличные, домашние для вечеринок, — масса работы. Успеть бы к февралю. Антиквары, ювелиры и портные выстраиваются в очередь к квартире вампирш, и Ибо иногда приходит составить компанию в выборе и примерке и заодно рассказать, как ужасно он будет занят в начале зимы. И позволить заказать себе костюм итальянского аристократа 18 века. Одетта однажды задаёт ему вопрос на примерке, пока выбранное для декора тяжёлое золотое шитьё с драконами прикалывают к обшлагам рукавов его узкого камзола. — Как ты думаешь, почему мы не оставляем тебя поиграть с нами, Ибо? Провести с нами время, пока мы здесь? — Я не думал об этом, — отвечает ей Ибо со своим лучшим равнодушным лицом. Хотя он врёт, и она знает, что он врёт. Тётушки не трогали его в этом смысле, и он, наблюдая их жизнь, вернее, нежизнь, не знал, почему. Одетта рассказывает о том, что они пообещали Ван Ибо не кусать его и не спаривать ни с кем другим, а это, сам понимаешь, весь интерес к сексу отбивает. Что. Же. Мы. Будем. Есть? Ибо знает, что нашли бы способ, если бы хотели поругаться. Не особо сложный способ, не особо сильно поругаться — секс и пакеты с кровью — вот и ответ. Средней приемлемости, на пару дней принуждённо вежливых разговоров с семейством за ужином по возвращении. Одетта сообщает ему, что он должен. И он должен Одетте бизнес. Одетта хочет заняться секс-игрушками, видела позорные ролики, где штаны Ибо были слишком узкими, а фанатки в вейбо слишком восторженными. Их совместный бизнес получает название «Магнум Ван & Co», а Ибо переживает процесс снятия слепка, который по видео-чату могут оценить из Венеции. Одетта говорит, что это не секси-шутка, а большие планы. В принципе, каждый раз, который не кончается кровью, смертью или принуждением, Ван Ибо считает удачей.

***

К счастью, ему даже не надо лгать о датах — он очень занят в зимние праздники в Китае, они почти совпадают с венецианским карнавалом.* И Сяо Чжань всегда настаивает на том, что это достаточная причина, чтобы не приезжать. Ван Ибо благодарен ему за то, что именно по его инициативе его карьера почти не страдает, что его занятия признаются важными, что его личные интересы учитываются. На этот раз отвертеться не удаётся, и самолёт приносит его в итальянскую зиму. Солнечный излёт февраля меняет привычный ему цвет воды на жёсткий, почти стальной, меняет характер его любовников, меняет для него всё. Он как прожектор в руках хорошего осветителя (о, Ван Ибо уже знает, как много это значит) меняет сцену. Всё меняется, здесь больше нет зевак, которые взглядами подпирают кирпичи в исторической кладке, город набит фантомами, город вздрагивает ночами от битов на Рыбном рынке. Город притворяется, что почти устал притворяться, но естественность происходящего практически говорит о том, что это то, к чему город стремится вернуться. Ибо может оценить энергию перевоплощения.

***

Они идут на бал. Ибо надевает свой прекрасный, шитый львами и драконами костюм, белое кружево облаками мешается ему. И его рукам и подбородку. Глиттер нисколько не мешает его вампирам. Вот такой у нас костюм, детка. Мы наряжаемся сияющими вампирами. Такой канон. Они танцуют на балу. Они гуляют по городу. Они убивают. Иногда Сяо Чжань, а иногда Ван Ибо, — кто-то из его любовников закрывает ему глаза и уши, уводит, прячет. Но Ибо не может отделаться от ощущения, что каждый раз нарочито мгновением позже, чем надо. Одним страшным мгновением позже.

***

Ибо решается. Возможно, как раз благодаря этим мгновениям. Он встаёт на колени. Сам, одетый. Почти трезвый. Он умоляет отпустить. Он не может больше жить на два мира. Он не может больше. Он просит дать ему прожить его жизнь, работать так, как он мог бы и хотел бы. Стать собой. Вампир с лицом айдола пинает банкетку, и зеркало, в которое она улетела парчовым туманом, зеркало невероятной ценности и размера осыпается, увлекая подсвечники, вазы, цветы из ваз перерезаются острыми осколками, и пыльца и вода, как сукровица каналов, заливает картину разрушения. Грохот и звон прекращаются не сразу, но последствия выглядят ужасно. Будто всё, всё вокруг разрушено его словами, будто он ломает нечто ценное и большое. Что же тут ценного, думает Ибо, готовясь к последствиям, готовясь разрушиться так же мелко, и обречённо прикидывая, выльется ли он поверх этих лилий или выпьют. После почти минутной паузы, заполненной отдалённым шумом большого канала, с плеском воды о мрамор фундаментов, он слышит: — Прошу прощения за эту вспышку. Мне жаль, что тебе пришлось так унижаться вне постели. Ты свободен, Ибо Ван. Ты волен отклонять наши приглашения и звонки и не ждать за это мести. Позволишь прощальный поцелуй? — Я и прощальный секс позволю. Нефритово-бледный вампир обнимает их прекрасного, только что бросившего их мальчика и целует его в лоб, в губы, прижимает к себе нежно и как-то судорожно. Сяо Чжань наконец понимает, что это именно он должен был ревновать всё это время. И он действительно ревнует. Напоследок. Уж теперь он точно позаботится о том, чтобы эта договорённость соблюдалась. Наверное, это должно было быть чем-то большим, чем-то замечательным. Чем-то драматичным и запоминающимся. Ибо втайне надеется, что наконец-то они преодолеют это идиотское табу, и Сяо Чжань хотя бы напоследок трахнет его «по-настоящему» или даст трахнуть себя. Будто бы они не занимались сексом десятками разных других способов. Но после вспышки вампирского гнева всё вокруг усеяно битым стеклом. И, не успевают они начать, Ибо задевает рукой осколок зеркала, и кожа длинно расходится, выпуская круглые красные капли. Ван Ибо хватает Сяо Чжаня поперёк тела, и странно медленно отпрыгивает назад, открывая рот, и низким, нечеловеческим голосом, заполняющим пространство зала как свет, от которого звенят подвески на люстрах и болят уши, кричит: — Беги! Ибо бежит к дверям, и Одилия перехватывает его на пороге, прижимая не глядя, но безошибочно, повязку. Прячет себе за спину и заглядывает внутрь. Там ничего не происходит, оба его любовника замерли, оказавшись в состоянии сделать выбор между его жизнью и его кровью. Но Ибо впервые проводит ночь отдельно, так и не сумев заснуть, глядя на блики отражённого от воды света, мерцающие на золочёных кессонах потолка. Прощаясь с городом, любовью, семьёй, реальностью.

***

«У меня есть для тебя подарок», — говорит Сяо Чжань на прощанье. — «Ты узнаешь о нём через пару недель. Надеюсь, тебе понравится». Через десять дней Ибо приглашают на личные пробы в дораме, от которой он мысленно уже отказался. Известий от продюсеров давно не было, а на главную роль утвердили Сяо Чжаня, и Ван Ибо томился своим горем, и своим благородством, и пониманием того, что звезда Сяо Чжаня всё равно скоро загорится так ярко, что её свет достигнет и небольшого дворца в далёкой Венеции. Сяо Чжань, венецианский вампир Сяо Чжань, присылает сообщение с вопросом, понравился ли сюрприз, и Ван Ибо чувствует собственную ничтожность и бессмысленность. От кого он хотел спрятать двойника, кого он мог защитить, совершенно беззащитный сам.

***

У Ван Ибо не занимает много времени влюбиться. Сложно сказать, сколько потребовалось — десять минут? Пять? Десять секунд? Пять ударов сердца? Он знал, что обречён на это, но и представить себе не мог, насколько больше, чище и радостнее могут быть чувства. Насколько верен его человеческий выбор. Он проваливается в любовь без оглядки, впитывая взгляды, смех и флирт, не отравленные страхом. Хоть и заряженные желанием так же остро. Он ведёт себя иногда привычно свободно, привычно естественно, будто ему не надо себя контролировать, будто Сяо Чжань знает его давно. Знает всю его подноготную, все его страхи и желания, будто у них многолетний роман. Возможно, это тоже влияет на то, как быстро между ними всё начинается. Секс тоже другой, никто из них не пресыщенное неуязвимое существо, и ему так нравится, так нравится, что в этом Сяо Чжане нет тьмы. И он рассказывает о том, в котором есть.

***

Одилия приняла меня в семью. В буквальном смысле. У меня есть родословная и титул. Я итальянский кто-то очень знатный. У меня есть какой-то старый дом с парком на материке, и специальный трастовый фонд, чтобы ухаживать за этим домом. Сяо Чжань очень смеялся, когда Одилия рассказала, а на следующий день принёс мне красивый пин из рыжих камушков, в виде лисички. Потому что я «маленький принц». Сяо Чжань перед ним беззвучно проговаривает последние слова одновременно с ним, неверяще мотая головой. — Ибо, но как ты смог от этого отказаться? И зачем? Это же сказка. — Да, прикольно на день-другой. Но, во-первых, страшно всё время, что убьют. И это унизительно, быть второсортным питомцем. И скучно. Особенно когда собираешься быть звездой. Нет, я не про секс. Там нет твоей жизни, только их. И я знал, что мы познакомимся, я уже видел тебя. Правда, я не думал, что меня отпустят по-настоящему. И, наверное, не отпустят. И тебя теперь тоже. Ибо не рассказывает, что красивый пин из рыжих камушков — антикварная брошь Картье. Он потерял её там однажды с кармана джинсовой куртки, к которой она была небрежно приколота, и не знает, разыскал ли Сяо Чжань потерянную к следующему приезду или нашёл и купил такую же — сложность была примерно одинаковая. Ибо не рассказывает, как тогда его Бо-гэ, то ли приревновав в очередной раз, то ли просто из своей обычной изощрённости (он сам не такой, не такой, нет, хотя ему нравится обычно, но сам он совершенно нормальный) сказал, что надо поиграть с лисичкой, и надел на Ибо маску кицунэ. И он вставил в задницу Ибо не очень крупную пробку, к которой были прикреплены три шикарных лисьих чёрно-седых хвоста. Вампирам было совершенно не по статусу иметь такую молодую и слабую лисицу, поэтому его вход размяли, размягчили, растрахали, и вторая такая же пробка заняла своё место, пока Ибо лежал лицом на скрещённых руках, упираясь в них маской могущественного божества, промокшей изнутри от его слёз. Хвостов у классической, «достойной» их кицунэ было девять, и третью пробку в него в конце концов тоже вставили. Судя по фото и видео, это было красиво. Судя по его стонам на видео, ему даже иногда нравилось. Ибо долго обдумывает, стоит ли ему бороться с чувством, что он виноват в том, что Сяо Чжань познакомится с этими... существами, что существа познакомятся с ним. Он не вполне уверен, что без него исход был бы лучше. Или хуже. Но наверняка его бы заметили и остальные — все замечают Сяо Чжаня. И об этом он тоже говорит Сяо Чжаню. Тот уверяет его, что подготовленным ему всяко больше нравится, и Ибо совершенно млеет и от того, что он в состоянии шутить на такие темы, хотя видно, что воспринял всерьёз. И от того, какие пошлые шутки он способен производить своим бесконечно вежливым и умелым ртом. Любые мысли о Сяо Чжане всё равно кончаются стояком. Умелый рот Сяо Чжаня, который говорит о подготовке. Ибо так сильно любит его.

***

Одетта появляется через пару дней прямо рядом с кроватью, в которой они уже начали. Сначала, правда, в дверь стучит. И через мгновение уже нависает и весело потряхивает какой-то коробкой. — Директор Ван, я принесла предложение о ...расширении. Мм-мм... — она выразительно смотрит на задницу Сяо Чжаня, — бизнеса. Я верю, что Магнум-Ван реалистики принесут нам ещё кучу денег, но, может быть, нам стать настоящей конторой с игрушками? Она залезает на кровать, открывая коробку, встаёт на колени рядом с Ибо, и протягивает ему кольцо, и потом Сяо Чжаню ещё одно, другого дизайна. — Испытательные образцы. Для испытаний. Хаха. И смазочка всякая любопытная, есть разогревающая, есть наоборот. Ты какую выбираешь, Сяо Чжань? Ибо весь холодеет внутри — вот и первые настоящие последствия знакомства. Теперь Сяо Чжань почувствует их, и это наверняка будет записано на его, Ибо, счёт. Беспардонная бессмертная девица, лезущая в кровать и способная если не убить их, вряд ли Одетта захочет конфликта с семьёй, но повредить или сделать этот секс неприятным — за это её даже не отругают. Но, к своему огромному изумлению, он обнаруживает, что Сяо Чжань не злится, не в ужасе, не борется со своим возбуждением, получая от этого удовольствие, как он тогда в первый раз. Сяо Чжаню любопытно. Он искрится как мелкий западный бенгальский огонь, его энтузиазм брызжет во все стороны, меняя атмосферу, хотя, возможно, это была не атмосфера, а лишь настроение Ибо, на лёгкую, на острую, на такую, что Одетта подтаскивает его себе за спину, сидя уже на бёдрах Сяо Чжаня, и говорит: — Я вообще не против, чтобы вы целовались, если ваши члены и руки будут находиться там, где им положено. Они понимают её верно — и целуются через её плечо, зажимая её крепко между своими телами, и щетина Сяо Чжаня трётся об изгиб её шеи, а её кудряшки лезут Ибо в глаза. Ну, глаза можно и закрыть. Конечно, Одетта заявляет, что соврала, через некоторое время, но тогда уже даже Ибо не понимает, что точно происходит и на ком сейчас его поцелуи. Будто все трое гонятся за первым призом — кто больше почувствует, кто интереснее придумает. Одетта жёсткая, на ощупь и по поведению, и ей нравится руководить и ими для себя, и ими друг для друга, и у неё, ей богу, охуенно получается. «У “Магнум-ван Ко” отличный директор», — думает Ван Ибо в момент, когда конструкция из их тел становится такой странной, что ему придётся записать, чтобы не забыть. Он сидит на члене лежащего Сяо Чжаня, который лижет клитор Одетты, стоящей над его лицом на коленях, а Одетта, сильно прогнувшись назад, сосёт его член. Что-то очень вампирское, думает Ибо, потому что рот Одетты жарок, а язык холоден. Член Сяо Чжаня в его заднице ускоряется, бёдра приподнимаются прямо с его весом, и двойная стимуляция неизбежно приводит его к сокрушительному оргазму, и он уже не может даже сохранять вертикальное положение, обессиленный и моментально полусонный. Их диспозиция меняется, и Сяо Чжань с Одеттой укладывают его на спину. Член Сяо Чжаня всё ещё стоит, и мысль о том, как он трахает его гиперчувствительным, сонным, вялым, не в состоянии противиться его желанию, очень возбуждает, но не пробуждает вообще. Идеально. «Продолжай, Чжань-чжань», — шепчет Ибо, — «давай же, я хочу». И Сяо Чжань продолжает, а Одетта едва видна из-за его плеча, и всё, что держит Ибо по эту сторону от сновидений, — это мысль о том, что Сяо Чжаню сейчас так же хорошо, как и ему получилось попробовать.

***

Одетта больше не появляется, чему Ибо страшно счастлив, но нет-нет, да и уколет немного. Они были такими никчёмными? Он что-то не умел, сделал не так? Почему нет? Когда он решается признаться в этом Сяо Чжаню, тот хихикает виновато, но говорит, что тоже думает так иногда — но это пустое тщеславие, и хитрая вампирша о нём знает и найдёт способ припомнить, если догадается. Но это ничего не значит, совсем ничего, для них это несущественно. Ведь всё что важно — это они, их честность, их любовь. Их любовь. Их любовь.

***

Одилия пишет Ибо письма. Не бумажные, ничего такого, в вичате, как все нормальные люди. Рассказывает, как проходят их туманные дни. Как аква альта загнала им в сад кота, кот оказался соседским, но возвращаться домой не пожелал, и теперь у них есть кот. Что расцвело сухое вишнёвое дерево в «родовом» поместье Ибо, и местные жители приносят охране кофе и фрителли, чтобы пустили посмотреть. Свои сообщения она всегда заканчивает так: «Не отвечай, не приезжай, живите. Любим вас издалека».