Голодное время года

Что со снами не везёт - укроюсь с головою, Всё к чёрту, к чёрту. Только бы не закрыть глаза, Только бы не уснуть до утра восьмого по счёту. Чаю, сигарет да разного Осталось на раз всего - рано, эх, рано. Девушка-красавица, знаю, не откажется В двух шагах до тумана.

Веня Д’ркин

Девушка была красавицей. Сяо Чжаню искренне ее жаль — умереть такой молодой. Как обидно, сколько упущено, сколько не сделано. Но своей смертью она отдала несколько недель существования ему, и он был ей признателен. Неожиданно и тревожно просыпаться с кем-то в постели. Сяо Чжань, открыв глаза в незнакомый утренний потолок, даже немного испугался. Неизвестно, почему он не ушел, как обычно он делал после убийства. Смутно вспоминались клуб, и танцы, и смех, и как девушка говорила, что ему еще больше понравится, если они поедут в гости, и они ведь и вправду куда-то уехали. Сяо Чжань корит себя за неосторожность. И удивляется туманности воспоминаний. Но теперь надо просто уйти как можно незаметней. И больше никогда не пить ангостуру. Так вроде бы говорил бармен, а девушка смеялась, и ее неоновый маникюр сливался по цвету с жидкостью в бокале. Как иначе объяснить провалы в памяти и возмутительную небрежность со сном в постели с доноршей, Сяо Чжань и представить себе не мог. «Никакой ангостуры. Что это, кстати, смешное слово?» — Сяо Чжань покатал его на непривычно онемевшем языке. Ощущения были как из прошлой жизни, из человеческой. «Но я помню, как мы пили в баре. Все так туманно…» — думал Сяо Чжань, проводя ладонью вниз ото лба девушки по лицу, закрывая ей глаза, и шагая потом вниз с кухонного подоконника, отталкиваясь от карниза примыкающего дома тремя этажами ниже, и соскакивая с козырька подъезда ниже еще тремя. *** Девушка называет себя Кэролайн. Джексону она нравится — она любит повеселиться, хорошо держит туман, приводит симпатичных подружек без комплексов. Не все способны удержать туман больше трех раз, да даже больше двух. Человеческая кровь кипит, дымный выдох пьянит как глоток крови, а туманная кровь пьянит так, как ничего другое не может опьянить вампира. Туман сделал Джексона неприлично богатым. Для девушки, которая называла себя Кэролайн, эта доза Тумана должна была быть четвертой. Скорее всего, последней. Придя за ней, она вместо свежей подружки привела с собой вампира. Джексон мало встречал диких. Дети были огромной ценностью в их мире, и случайности были практически исключены. Тем не менее — вот он, молодой, еще и сотни нет, и совершенно одинокий парень. Очень красивый, интересный, в должной мере жестокий. Джексон понимает, почему кому-то захотелось оставить его себе навсегда, но совершенно не понимает, как же так вышло, что этот кто-то захотел от него избавиться. Возможно, случайно погиб сразу же? Загадочно. Парень, Сяо Чжань, совершенно уверен, что он тут на охоте. Цепкий взгляд проверяет Джексона и еще одну присутствующую пару, входы и выходы, но остатки тумана в крови Кэролайн не дают ему от неё отказаться, и он уже им отравлен. Строго говоря, убить вампира Туманом нельзя. Но можно выключить. Он действует почти как крепкий алкоголь на восприимчивого человека. Джексон досадливо цокает, вспоминая свою чудесную экспериментальную ферму, из-за которой так жутко поскандалил с Исином в последний раз, и из-за которой Одилия официально отказала ему от дома на месяц, потому что слышала эту ссору и конечно же не упустила возможности сделать ему гадость. Эксперименты на бессмертных были восприняты плохо. Кто бы мог подумать. *** Пятьдесят лет назад все завязалось. Исин тогда был озабочен своими землями и людьми. Судьбы людей гнулись и перемалывались, и он за них беспокоился. И за Джексона беспокоился, и говорил ему, что не стоит играть с едой. Вообще говорил правильное. Чертов аристократ. Занимался бы своей провинцией, раз ему так нравится. Комбайны купил, трактора, веялки какие-то, кто там у него будет работать — неграмотные нищие крестьяне, которые любую технику считают порождением диюя и личной угрозой Великому Председателю Мао? Предки Джексона тоже были людьми непростыми, но привязаны были не к землям, а к императорскому двору, и никаких забот после себя ему не оставили. Исин хлопотал о своей земле, как и десятки его предков в течение сотен лет. Теперь, разумеется, инкогнито, но этот протекторат был, по мнению Джексона, куда опаснее его собственного случайного увлечения. Игры с едой всегда занимали прочное место в десятке любимых развлечений бессмертных, что бы Исин ни говорил. И он тоже играл. А вот чего Джексону точно никто никогда не говорил — не дружить с едой. Никто не дружил. Никому бы и в голову не пришло. А он так встрял с этой дружбой. Остался из-за неё в городе. Положа руку на сердце, в хаосе происходящего, город был идеальным для питания местом. Пустые квартиры, адреналиновый пир на крови уцелевших в чистках, полная безнаказанность. Но это было по всей стране так, а перемещаться в любом случае безопаснее. А он остался. Хэ Сяоцюн писала стихи, как их сорок лет назад писали в Париже, и как их ни в коем случае нельзя было писать здесь и сейчас. Дада, знаешь? говорила она ему. Сюрреалисты, слышал? Ты ебанутая, отвечал ей Джексон, который слышал, видел, был знаком. Но что он ей скажет? Я спал с Тцарой? Я убил Фуджиту? Я переписываюсь с Пегги, потому что она покупает для меня? Поэтому он хвалил ее, водил ее на танцы и ходил с ней в маленькие поэтические и вольные кружки, в дома, где атмосфера паники и паранойи была куда болезненней ее художественной ебанутости. И не убивал. Сяоцюн шила себе платья как в добытом неведомыми путями истрепанном французском модном журнале двадцатилетней давности. Получалось у нее плохо, криво и неправильно из-за того, что тканей было не достать, а кроить по-европейски она даже не училась никогда, но к ее образу все подходило, будто так и было задумано. Ремарковская трагичность тоже была созвучна. Ремарка она не читала, конечно. И Джексон ей, как и все остальное, не объяснял. И не говорил, что она не может спрятать от него кашель и испачканные розовым шелковые платки. Такие красивые вышитые и выделанные шелковые платки, что парижские сюрреалистки не могли себе позволить. А она один за одним меняла, ведь чахоточную кровь с белого шелка выводить тоже не умела. Джексон не знал, можно ли вылечить кровью запущенный туберкулез. И это было как-то неуважительно к их дружбе, что ли, казалось ему временами. Ведь так он ведет себя с ней как равный. Иногда же он думал, что мается дурью и изображает из себя литературного героя. Но потом Сяоцюн звонила ему с чужих неожиданных номеров, которые сообщали ему телефонистки, и он уже перестал удивляться, — чтобы прочесть две новые строфы или спросить что-то вроде как звали мать мойр, а то она запамятовала, и он переставал думать, что что-то идёт не так. Домашние кружки и вечеринки переместились из профессорских гостиных и театральных общежитий в гостиные к полковникам, потом в гостиные к политрукам. Иногда сама гостиная при этом не менялась. Сяоцун будто не замечала ничего вокруг, рассеянно знакомясь с новыми владельцами и их новыми и старыми гостями. Но однажды Джексон услышал, как она ловко договаривается с одним из гостей о новых документах и небольшой должности, и проследил за тем, как она эти документы получает через несколько дней, обменяв их на бумажный сверток с неизвестным содержимым. И рассеянно, как вроде бы обычно, не обращает внимания на открытые приставания, избегая и слов, и рук на коленках. На одной из таких вечеринок они случайно встречают Одилию. Это совершенно не входило в его планы, и объяснять он ничего не хотел. Но совсем не поприветствовать Одилию было бы невежливо. Сяоцун, как назло, держалась в этот момент за его локоть, и пришлось представить их друг другу. Одилия вмиг стала мягкой, веселой, такой очаровательной и флиртующей, что даже самому Джексону показалась соблазнительной идея узнать ее с этой стороны. Вот только направлено всё это было совсем не на него. Одилия сияла. И Сяоцун расцвела под ее взглядом. С этим сложно было смириться. Это выглядело нечестно. Почему она появляется вдруг и действует лучше, чем он. Лучше чем всё, что он дал этой смешной талантливой девочке. Он пожертвовал своим временем, своей жаждой и чуть ли не репутацией, опекая человеческую девицу, которую не собирался делать своей. И что же он получает в благодарность? Первая же вампирка подчистую сносит мозги его подружке. Окей, Одилия совсем не рядовая вампирка. Ладно. Тем сложнее будет со всем этим развязаться. *** Через полчаса во внезапно опустевшей тихой спальне, где, казалось бы только что был один из очагов вечеринки и курительная комната, а теперь темно и тихо, и только часы на стене клацают маятником секунды, Одилия спрашивает у Джексона, какие отношения связывают их с Сяоцун. Намерен ли он забрать ее, давал ли он ей свою кровь. Какого хрена ответ «нет» на всё, а девочка чуть ли не при смерти?! Одилия буквально орёт на него, и Джексон, удивленный ее бурной реакцией, но довольный разрешившейся, пусть и таким странным образом, ситуацией, падает на широкую кровать и курит, выпуская дым цилинями и драконами, пагодами небесных дворцов и иероглифами любимого имени. Импровизированная курительная комната снова наполняется людьми. Кто-то занимает кресла и подоконник, кто-то присаживается на край кровати. Через некоторое время приходит Сяоцун. Забирается к нему под бок, таща за руку Одилию как трофей. Джексон хмыкает, вот уж кто тут чей приз. Потом он чуть равнодушно наблюдает, как фривольная беседа переходит к мягким прикосновениям, а потом и к прикосновениям пожестче. Как дверь, ведущая к выходу, становится недоступной для всех тех, кто оказался внутри. Как Сяоцун рассеянно смотрит на то, как умирают те, с кем она болтала ещё пять минут назад. И как она нежно зовёт Одилию вернуться. Джексон подпирает щеку ладонью, лёжа на боку и глядя на спокойное лицо приготовившейся к смерти Сяоцун. Он видит в полутьме, что она на самом деле злится. И, кажется, злится на то, что Одилия оставила ее! На то, что занялась вместо неё кем-то другим. Что убивает кого-то другого, а не ее. Он тоже не знает, какие у Одилии планы, но уже допускает, что та готова рискнуть вторым птенцом. Риск велик — вторые редко обретают разум после смерти. Но Одилия все же решается. Джексон уворачивается от измазанной в крови приглашающей руки Одилии, когда она возвращается на кровать к ним, чинно сидящим в метре друг от друга. Он уходит. Выходит в двери, когда кровавая лужа достигает их, и в отчетливый страшный момент последнего человеческого вдоха Сяоцун. В маленьком темном коридорчике за дверью Джексон встречает первого птенца Одилии — Ван Ибо. Он стоит, прислонившись к стене, весь обратившись в слух. Он с ужасом ждет, что все пойдет плохо. Джексон смеется про себя, думая о том, как волнуется за двух женщин паренек, только что кого-то убивший и не потрудившийся даже стереть следы с подбородка. *** Время ничего не значит для них. Да, он позвонил Исину после того, как увидел заинтересованность Одилии в его подружке, но совсем не ожидал, что придется отпирать ему дверь квартиры после нескольких звонков и яростного шепота, достигающего ушей бессмертных куда лучше назойливых бытовых звуков обычного мира. Пока он идет открывать, квартира все еще полна веселящихся людей — гостиная сияет лампами, патефон заходится перекрученной пружиной о свежие контрабандные пластинки, в кухне большая компания курит и громко разговаривает. Но в каждой темной комнате, в каждом шкафу и неосвещенном углу уже лежат трупы. Ван Ибо под их взглядами тащит по коридору еще живую молодую женщину в сторону спальни, где его родительница рискует с сотворением нового птенца. Потом еще одну. Джексон задается вопросом, как же так с самим Ван Ибо случилось, если Одилия настолько по девочкам? Но бросает эти мысли и спрашивает Исина: — Как ты приехал? — К тебе, — отвечает Исин, поглаживая его вверх-вниз выше поясницы, будто он какая-то непослушная кобыла в новом стойле. Ответ, впрочем, ровно тот, который нужен, чтобы начать думать о количестве кроватей в этом доме. Пока они заходят в квартиру, кухня оказывается обескровлена, тиха и мертва. И они с присоединившимся Ван Ибо идут к светлой и громкой гостиной, чтобы вежливо представиться. *** Туман всегда работает. Как именно он работает, Джексону не позволили выяснить, сочтя эксперименты на вампирах с его веществом непристойными. «Нет, господин Ван, десятки вампиров, грезящих под наркотиком, это не предмет изучения. Мы — не бабочки, чтобы накалывать нас на булавки». Джексон смиряется с вердиктом, хотя ему как раз кажется, что важно было бы узнать, как ведут себя собратья под единственным веществом, отнимающим их разум. Под конец вечера Кэролайн уже вся лишь облако прекрасной пенящейся крови. Ее последние танцы. Ее выдохи — дымка. Гость, которого она привела, — дикий птенец, — уже забыл о ней. Опьяненный до такой степени, что правда перекрывает приличия. Сяо Чжань не хочет позаботиться о девушке, но, кажется, все хотят позаботиться о нем. Свой порыв Джексон не сдерживает, и ему уступают. И тело Сяо Чжаня уступает. Гнётся под ладонью, пылает под губами. Так красиво открывает рот, стоя на коленях, что у Джексона нет желания сравнивать, было ли что-то красивее, было ли что-то развратнее. Он снова хочет забыть, было ли что-то, чего он хотел бы видеть больше, чем эти пухлые, темно-розовые губы, складывающиеся в непристойный овал рядом с головкой его члена. Забыть у него не получится, он знает, чьи губы действительно больше всего остального влияют на его бессмертие, но не думать об этом сейчас легко. Думать об Исине больно. Они расстались скверно. В прошлый раз. Они каждый раз расстаются будто навсегда, не веря в то, что их связало. Не веря в то, что держит их вместе десятилетиями. Столетиями уже. Они расстаются, но не расходятся. Туманные девушки стонут в объятиях друг друга, в объятиях еще одной вампирской пары, пришедшей за гурманскими последними вздохами. Сяо Чжань стонет, вцепляясь растопыренными пальцами в его бедра. Дав себе волю отказаться от девушек. Горячий жадный рот Сяо Чжаня заставляет его все же забыть о прошлом, забыть обо всем, быть только сейчас. Заставляет забыть этот вечер. Туман — это так загадочно. Особенно по утрам. Пусть Туман так и остается тайной, сегодняшняя ничуть не хуже. Прекрасный развратный рот Сяо Чжаня не только доставляет ему удовольствие, но и потом нечаянно дает оружие. Дает средство для победы. Так вышло, что Джексон знает причину давней меланхолии Ван Ибо. Это не такой уж большой секрет. Терять дитя больно и страшно, и все относятся с пониманием к его тоске. И вот оказывается, что никто вовсе не потерян. Какая-то неизвестная роковая случайность приводит к тому, что они ничего не знают друг о друге. И у Джексона теперь есть то, что больше всего на свете нужно птенцу Одилии. А значит, и ей самой. Это знание, эта власть пьянит не хуже Тумана. У Сяо Чжаня нет шансов наутро вспомнить что-то о сегодняшнем вечере, и Джексон решает присмотреть за ним с расстояния, отвозит в квартиру мертвой девушки. С сожалением об отсутствии продолжения раздевает и укладывает в постель. Нежно гладит их с Кэролайн по волосам. И все-таки целует Сяо Чжаня в сухие и нервные от Туманного забытья губы. *** Они по лестнице спускаются к квартире внизу, с которой все равно надо что-то решать, потому что наверху слишком много трупов, и кровь через перекрытия протечет довольно скоро, а новому птенцу стоит побыть в покое. Исин несёт патефон, а Одилия завёрнутую в одеяло Сяоцун. Сяоцун обнимает Одилию за шею, тонкие руки бледнеют на глазах. — Вы ещё и мародёрите, — говорит она веселым шёпотом, кивая на патефон и стопку пластинок. — Вы? — хмыкает Одилия. — Ты можешь этого не делать. Ван Ибо уже звонит в дверь квартиры снизу, в секунду перевоплощаясь в безобидного, какого-то даже испуганного подростка. И ему, разумеется, открывают.