RE:Incarnation

Оглушительный вопль, сотрясающий стены, заполнил дом до краев. Они не верили, никак не могли поверить в то, что произошло буквально вчера. И если первая ночь после происшествия погрязла в липкой тишине, смердевшей оцепенением и болью, то сейчас же кошмар окончательно спустился на землю, заливая черными водами трех профессиональных героев. Рев, преисполненный тоской и гневом раскатами продолжил распространяться по коридору, но казалось, это совершенно никого не беспокоило, ведь остальные жители этой постройки готовы были вторить этому крику в унисон, да вот только никак не могли. А вот он мог. Кацуки мог — и орал. Орал, срывая глотку до кровавого привкуса на языке, терзая острыми зубами губы, практически разрывая их. Кулак, казалось, намертво прирос к солнечному сплетению, словно дополняя вырванный откуда-то кусок мяса. Крупный ожог, сочащийся лимфой несколько раз был безжалостно содран ногтями, лишь для того, чтобы телу было хотя бы чуточку больнее, чем сердцу. Но даже этого было мало, казалось, что с каждой секундой становилось лишь хуже и хуже. Молодой мужчина метался по комнате, словно зверь в запертой клетке, протаранивая собственным телом мебель, разламывая ее на куски с оглушительным треском. А в это же время на первом этаже на диване лежал Шото, закрыв лицо ладонями. Он был настолько недвижим, что можно было подумать, что он уснул и пребывает в мире грез, но это было совсем не так. Реальность схватила его ледяными костлявыми пальцами за горло и душила неизбежностью того, что будет происходить в следующие дни. И Тодороки хотелось бы уснуть, хотя бы на секунду освободиться от этих невыносимых видений, что представали перед глазами, когда он их закрывал. Деку уже который час сидел в душе, пытаясь отмыть с себя невыносимый запах горелой плоти. Казалось, он въелся куда-то глубоко под кожу и ногти, впитался в волосы. Разодранная на куски мочалка покоилась на холодном кафельном полу, а герой погрузился с головой под воду, пытаясь хотя бы на секунду унять сумасшедшее сердцебиение. Но стоило ему на секунду погрузиться во тьму, как сразу же в ушах зазвенел до боли знакомый голос. — Деку! Лихорадочно глотнув воды, мужчина вынырнул, заходясь в кашле, от которого сдавило грудную клетку и хотелось практически выплюнуть легкие. — Деку-кун! — Заткнись… — ДЕКУ! — ЗАТКНИСЬ! ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ! — взревел Изуку, пальцами вцепляясь в мокрые пряди и вытягивая их вперед, вырывая клоки. Мидория всегда был плаксой и нюней, за что его всегда беззлобно поддразнивал Каччан. Что его душа настолько была мягкой, что он готов был проливать слезы даже над смертью некоторых злодеев. Но сейчас казалось, что владелец Один за Всех превратился в каменное изваяние, истукан, что не может выдавить из себя ни капли. Звонок в дверь на секунду вывел мужчин из чудовищного оцепенения, а показавшийся на пороге бледный как смерть Сотриголова заставил Шото наконец-то встать, и пройти к учителю на ватных ногах. — Я… — кое-как прочистив горло пробормотал мужчина, — Я принес костюмы на отпевание. — Оно все же будет? — тихо выдохнул Тодороки. — Да. Ее родители так захотели. Как вы? — Я…Я не знаю, — честно ответил герой. — Этого всего могло бы не быть. Если бы… — слезы навернулись на глаза, застилая их белесой пеленой. — Она могла быть здесь. Мы облажались. Черт. — За вами заедут через час. Готовьтесь. Айзава практически бесшумно ушел, тихо затворив за собой дверь, вводя дом обратно в молчаливое оцепенение. Шото не знал, сколько он так простоял перед входной дверью, держа три вешалки с черными костюмами. Он смотрел на ровные плечевые швы, переплетение нитей в ткани, словно завороженный. Однако, очередной звонок в дверь заставил его кое-как встрепенуться и открыть ее. — Шото… — тихо выдохнула Момо, облаченная в черное кимоно. — Надо одеться. Где Деку и Бакуго? — Наверху и в ванной, — коротко отрезал мужчина, проходя обратно к дивану в гостиной. — Пора. Давай, давай, милый, пожалуйста… — поджала губы девушка. — Ее родители уже в храме. Она тоже. Надо одеться. Из ванной наконец-то вышел Изуку. С его волос и тела струями стекала вода, будто он не вытирался вовсе, а халат уже был практически насквозь мокрым. — Я все слышал. Они еще это хотят раз…протянуть на несколько дней? — прохрипел парень. — Я не поеду. Ни за что. — Деку… — Не называй меня так! — прошипел Мидория. — Не смей! В ужасе Момо отшатнулась, глядя на абсолютно обезумевшее лицо бывшего одноклассника. Горе изменило его, и из веснушчатого румяного улыбчивого парня от превратился в бледное подобие себя, с черными тенями, залегшими под глазами и глубокими морщинами на лбу и меж бровей. Обескровленные губы подрагивали, словно он хотел плакать, но глаза были холодными и абсолютно сухими. — Мы все там были, — всхлипнула Яойорозу, пальцами до боли вцепившись себе в руку. — Нам нужно поддержать ее родителей. Молча, Изуку выхватил две вешалки из рук Тодороки и пошел наверх, оставляя за собой влажные следы на ковре. Распахнув широко дверь в комнату Бакуго, мужчина швырнул один из костюмов на пол и так же беззвучно прошел в соседнюю комнату и заперся. Кацуки же остановился в своем гневе и пальцами коснулся пиджака. Неизбежность происходящего тяжелым камнем обрушилась ему на голову, ломая хребет с оглушительным хрустом и сваливая на пол. Тихий хрип вместе с выдохом вырвался из сорванной глотки, а слезы океаном затопили измученное лицо. Соль разъедала раны, заставляя их мучительно чесаться и вспыхивать новыми искрами боли. Динамит был там. Он все видел. И из-за него погибла восходящая звезда, герой-спасатель Уравити. И это он должен был защитить ее собой, спрятать за своим телом, а не она его. И темным, мутным пятном перед глазами вновь оказалось ее почерневшее, обугленное тело с намертво приварившимся к коже синтетическим костюмом. Красивое пухлое личико, покрытое копотью и страшными волдырями. — Нет… Блондин попытался вздохнуть, но, словно сдавленные, легкие не смогли принять в себя воздух. Несколько дальнейших тщетных попыток лишь привели к тому, что все начало плыть перед глазами, а сердце забилось где-то в висках, на уровне глаз. — Бакуго! Бакуго! Черт! — послышался рев Айзавы, вернувшегося за своими бывшими студентами. — Смотри на меня! — Она… — прохрипел мужчина, — Это должен был быть я. Не она. — Тихо, смотри на меня! — кое-как подняв ученика, Сотриголова хорошенько его тряхнул. — Эй! Не отключайся, дыши! Где-то вдалеке, в мутном бледном тумане Кацуки услышал топот нескольких пар ног, какие-то отдаленные бормотания, женские возгласы. Герой изо всех сил цеплялся за остатки сознания, медленно растворявшиеся в мраке желанного бесчувственного беспамятства. Но, холодной пощечиной, его отрезвила одна тупая, безжалостная, как сама судьба, мысль. «Это наша последняя встреча». И, кое-как держась за нее, он смог распахнуть алые глаза и увидеть перед собой сенсея, Киришиму и Тамаки. Они втроем с трудом смогли поднять товарища на ноги, водя тряпкой с нашатырем у носа. — Эй, Бакубро, — голос Красного Бунтаря казался совсем безжизненным и бесцветным. — Надо идти. Сегодня последний день. — Нет… — Надо попрощаться, ты знаешь. Ты не сможешь себя простить, пойдем. — Нет… — Это конец, Бакубро, все. Она достойна того, чтобы ты с ней попрощался. Давай. — Да что ты с ним нянчишься? — послышалось гневное шипение со стороны дверного проема. — Поднимайся, Каччан! Поднимайся! — Ты не понимаешь… — вяло выдохнул Динамит и тотчас же получил по лицу. Одной пощечиной Деку оглушил его и свалил обратно на пол. — Не понимаю? Да я лучше всех тебя понимаю! Твою ж мать, я мог ее удержать, но не успел, а я быстрее ее! Я быстрее вас обоих, и что? Я не сделал НИ-ХРЕ-НА! — выплюнул на одном дыхании Изуку. Молчание звенящим стрекотом цикад повисло в комнате. Айзава поднял с пола костюм и положил его на покосившийся стул, а Киришима отошел к стене, прислонившись к ней широкой спиной. Алые волосы были собраны в нелепый разномастный драный хвост, края которого были растопырены в разные стороны. Часть волос была заметно короче других, можно было даже подумать, что они были грубо и наспех подстрижены кухонными ножницами. Тамаки же присел на край продавленной кровати, на покрывало, покрытое черной вонючей копотью. — Я тоже ее люблю, Каччан, — наклонился и прошептал Деку, с трудом сдерживая слезы. — И мы оба ее потеряли. Это конец ее пути. А нам придется идти дальше. Мы обязаны, понимаешь? С титаническим усилием Кацуки удалось кивнуть в ответ. Ватное тело совершенно не хотело слушаться, но с помощью друзей мужчине удалось хоть как-то собраться и погрузить безвольное тело в черную машину. Путь к храму, как назло, пролегал как раз через тот злосчастный квартал, в котором и происходила битва. Будучи детьми многие с любопытством рассматривали пейзажи, медленно проплывавшие мимо, серо-цветастыми пятнами отпечатываясь на сетчатке глаза. Однако, в этот раз все было совершенно иначе: герои сидели на заднем сидении, опустив головы, лишь бы не увидеть знакомые пятна гари и крови, обрывки костюмов и снаряжения. Они знали, что все давно уже убрали, как обычно, но им все мерещились боковым зрением ало-золотые и синие всполохи пламени, возникавшие то тут, то там. Как бы ни хотелось оттянуть момент, но авто наконец-то остановилось и с тихим щелчком открылась дверца. — Пойдем, — послышался голос Жирножвача, схватившего Киришиму и, практически, силком вытащившего его из салона. — Динамит… — послышался глухой голос Джинса. — Ты… — Не надо. Я сам, — просипел блондин и вылез из автомобиля. — Твое лицо… — Я сам. Так надо, сенсей, — прошептал Кацуки и поплелся к лестнице, чувствуя, что ноги совсем его не слушаются. Каменные ступени больше напоминали вязкое желе или полузастывший клей, в котором ноги отчаянно вязли, и приходилось прилагать намного больше усилий, чтобы подняться хотя бы на двадцать сантиметров выше. Опустив взгляд, Бакуго заметил в своих руках большой букет белых лилий, который он стискивал пальцами так яростно, что стебли с громким хрустом начали растрескиваться и расслаиваться. На удивление, никого не было. Лишь алтарь с фотографией чудесной розовощекой молодой женщины, перед которым стоял белый закрытый гроб. Тодороки опустился на колени рядом с ним и возложил охапку белых хризантем на постамент. Рядом с ним стояла Момо и больше не сдерживала слез. — Где все? — глухо пробормотал блондин. — Все уже закончилось. Мы знали, что вам это будет невыносимо, — просипел Айзава. — Тсу и Мина приезжали на основную церемонию, но не смогли выдержать даже половины. Так что сейчас воскурим благовония еще раз и… — голос сенсея сорвался, — И повезем в крематорий. Кивнув, Динамит отошел к Деку и внимательно всмотрелся в осунувшееся лицо бывшего одноклассника. Они оба знают, что на этом их кошмар не кончится. Что они оба хотели бы видеть свои имена на ее надгробии, обведенные красной краской. Что остальные смогут идти дальше, а они — нет. Бремя вины, боли, страха и ненависти кровавым шлейфом будет их сопровождать. Их человеческий путь обрывается здесь, в храме, усыпанном белыми и желтыми цветами. Все кончено. Рассказ завершен на такой неумелой ноте неопытного автора, которому так и не хватило терпения дать возможность своим героям стать счастливыми. И им лишь осталось проделать тот короткий путь до крематория, где белый гроб погрузят на каталку и медленно ввезут в печь. Сквозь маленькую заслонку можно будет рассмотреть, как деревянная поверхность медленно тлеет под напором голубоватых языков пламени, щекотавшие ее бока. Как, поддавшись власти температуры, ящик с телом Уравити вспыхнет, словно спичка. — Нет… — всхлипнула мама Очако. Такая же щекастая шатенка, как и ее погибшая дочь, она оставалась миловидной, несмотря на то, что возраст и потеря нещадно ее потрепали. И Бакуго никак не мог отделаться от дурацкой, абсолютно ужасной мысли о том, что в свои пятьдесят Урарака выглядела примерно так же. Только смешные брови сильно отличали ее от матери. Но теперь она горела, как и горела, умирая, в языках синего пламени, оставляя за собой лишь горсть пепла, которая отправится в в урну и будет покоиться на кладбище до скончания времен. «Не уходи, Очако.» «Не оставляй нас здесь.» «Без тебя совсем холодно и больно.» Весь мир вместе с этим синим газовым пламенем очистился, оставшись обескровленным и бесцветным. Навсегда.