Старые раны

Тьма…

      Беспросветная, чёрная, полностью обволакивающая всё естество, чуждая живым, но такая родная Вэй Ину. Она стала неотъемлемой частью юноши, заглушая его собственную боль и погружая в боль и одиночество тысячи умерших душ, что голосами в голове взывали к его сердцу, прося, приказывая сдаться, отдать им контроль. Но у него ещё были те, кого он хотел защитить, и это не позволило ему забыться.       Однако, сейчас тьма была такой тёплой и родной, словно мать, убаюкивающая сына, из-за чего совершенно не хотелось просыпаться и открывать глаза. Но в одночасье она взбунтовалась, обжигая мятежное сердце и кожу, отравляя ядом злобы и ненависти ко всему сущему, пока тёмный артефакт, находящийся в бездонном мешочке, заточённый в десятках барьеров и заклятий, опалял кожу владельца.       Вэй Ин резко распахивает алые, словно налитые кровью глаза за секунду до того, как подоспевший лекарь прикоснулся бы к нему.       Юноша резко дёргается, мгновенно поднимаясь и отходя от шокированного брата… Нет, главы ордена, он не смел считать его своим братом… Не после того, что случилось…       — Вэй Ин… — первым отмирает Ванцзи, но, сумев назвать лишь имя, вновь замолкает.       — Господин Вэй, вы в порядке? — видя странную реакцию брата, решает спросить Сичень.       — Да, глава Ордена Лань, просто немного утомился из-за работы по восстановлению былого величия Ордена Цзян, — не врёт, но умалчивает Вэй Ин, скрывая блестящие алым глаза под чернотой волос, надеясь, что никто и не заметил. — Прошу прощения, но мне нужно идти.       — Вэй Усянь… — идя за ним шепчет Цзян Чен, пытаясь собраться с мыслями. Его примеру следуют и Лань Чжань с Хуайсаном.       — Вэй Усянь, подожди! — кричит ему Цзян Чен, хватая за руку перед самой дверью его покоев.       — Что тебе нужно, Цзян Чен? — с раздражением отвечает тёмный заклинатель, смотря алыми очами прямо в глаза собеседника. Любой нормальный человек испугался бы взгляда Вэй Ина, но не Цзян Чен, прибывающий в шоке и смятении.       — Я… — не находит слов для ответа глава ордена Цзян, чем еще сильнее злит Усяня, вырывающего свою руку из его хватки.       — Что «ты»?! Что вам всем от меня ещё нужно?! — окидывая убийственным взглядом подоспевших Ванцзи и Хуайсана, спрашивает Вэй Ин.       — Вэй-сюн… Мы знаем о… — не договаривает Хуайсан, но и так понятно о чём идёт речь.       — Вэй Ин… Мы хотим знать, что с тобой, — подходя к нему заверяет Ванцзи.       — А какое вам до этого дело? — холодно окидывая взглядом троицу, хмурит брови тёмный заклинатель.       — Что значит «какое вам до этого дело?»?! Ты моя семья! Я имею право знать! — впервые с тех пор, как была сожжена Пристань лотоса, Цзян Чен называет его частью своей семьи, но от этого на душе легче не становится, лишь больше злобы и ненависти копится в сердце.       — До этого вам не было дела, а что же сейчас вы все так подорвались? Мне не нужна ваша жалость или забота, а теперь уходите, — отворачиваясь от них говорит Усянь.       — Но… — возражает Хуайсан.       — Вэй Ин, мы лишь… — пытался сгладить конфликт Ванцзи, но был безжалостно прерван.       — Что, опять будешь говорить о том, как бы все было хорошо, вернись я в Гусу и встань на правильный путь? — оскалился Вэй Ин. От его обыкновенного тона не осталось ни следа — теперь в алых глазах пылала лишь усталая ненависть.       Лань Чжань замешкался. Он никогда не общался на повышенных тонах, никто не смел ему перечить. В горле предательски защипало — он же пытается помочь, протягивает руку глядящему веселым взглядом из бездны Вэй Ину, что… Что он делает не так? Неужели все неправильно? Ни одно правило на Стене не могло бы сейчас дать чёткого ответа и совета насчёт того, как жить дальше.       — Ты же меня ненавидишь, Лань Чжань, — Усянь вновь залился хриплым смехом, — всегда ненавидел, и все это знают. Конечно, какое дело до меня такому образцу праведности… Ты… Ты даже не поймешь, если я тебе расскажу, потому что в твоём ордене это было бы недопустимо. Мои действия все считают аморальными, но почему? Разве я не помог в войне? Разве я не отдал всё, что у меня было, чтобы мы победили? Да, у меня не было ничего, но я заложил свою душу на чашу весов, и она перевесила остатки здравого смысла… Если судить объективно, то без меня вы бы до сих пор воевали, либо пали — так почему каждый из вас, добропорядочных Ланей, стремится посмотреть на меня сверху вниз, как будто я ваш враг, а не друг?       После этих слов Лань Чжаню показалось, что молчание будет длиться вечно. Силы Вэй Ина иссякли, выдав его боль — всё, что до недавнего момента он хранил в сердце. Они и правда поступили с ним несправедливо, словно забыв тот факт, что без него война может и не была бы выиграна; что многие близкие пали бы от рук Вэней; что мир был бы достигнут наибольшей ценой.       Но Лань Ванцзи никогда не осуждал Вэй Ина. Он не знал, как сформулировать свою мысль и раз за разом выдавал жалкое «вернись в Гусу». Теперь стоило положить этим недомолвкам конец — они слишком долго не могли прийти к обоюдному решению.       — Вэй Ин, я никогда не был против тебя. Я хотел помочь тебе. Ты вернёшься в Гусу не для того, чтобы тебя вновь наказали, а…       — Я сказал уходите! Оставьте меня в покое! — наконец срывается под тяжестью бурлящей в жилах тёмной энергии Вэй Ин, резко концентрируя её вокруг себя и отбрасывая надоедливых незванных гостей прочь, распахивает и так же резко закрывает дверь прямо перед носом брата главы ордена Цзян.       — Вэй Ин…

***

      Цзян Чэн места себе не находил, направляясь в свои покои, после всего произошедшего, идя вместе с Не Хуайсаном, что не хотел в такое тяжёлое время оставаться один, как и Ваньинь. Весь его мир в который раз рухнул с прямым участием этого невыносимого человека, что всегда сдерживал свою боль, не позволяя другим разделить её с ним. Так было всегда…       Когда Вэй Ин вернулся спустя три месяца совершенно другим, Цзян Чэн не придал этому особого значения, ведь война и потеря близких повлияла на всех них. Но А-Сянь изменился больше всех…       Лучезарная улыбка озаряющая его лицо, исчезла, заменённая фальшью. Печаль и отчаяние исказили светлую душу, погружая её в пучины тьмы, которой он управлял, создавая нового мертвеца из ещё живого Сянь-Сяня.       Не заметить этих изменений было невозможно, и теперь Ваньинь корил себя за свою занятость и нежелание замечать. В груди сломалась одна из шестерёнок сознания, всё ещё державшая глупую обиду на старшего брата за его геройства, что привели к уничтожению лотосовой пристани. Пускай он и понимал, что Вэни в любом случае напали бы, но так просто изничтожить обиду на корню у него не вышло. Она — словно нежные лотосы, сожжённые в той кровопролитной битве, с течением времени расцветшие вновь.       — Как я мог этого не замечать… — совсем тихо прошептал глава Цзян.       — Цзян-сюн… — не нашёл слов, чтобы ободрить Хуайсан, идущий рядом с ним.       — «Почему он ничего мне не рассказал? Неужели я настолько ненадёжен, что даже он не смог на меня положиться… Мы ведь выросли вместе и близки, как кровные родственники, так почему? Но я ведь никогда не показывал, что он мне дорог, всегда лишь обвинял и злился на него… Что мне сказать А-цзэ…» —всё глубже погружался в мысли глава клана Цзян.       — А ведь теперь всё сходится… — сказал, находясь в омуте мыслей наследник клана Не.       — Что ты имеешь в виду? — выйдя из собственного омута, спросил разгромленный А-Чэн.       — Разве не странно, что после того, как Вэй-сюна схватил Вэнь Чао, всегда сопровождаемый Вэнь Чжулю, он отделался так легко? И то, что он перестал носить меч, придумывая глупые оправдания… Этого следовало ожидать, — поведал свои мысли Хуайсан.

***

      Разделившись с главой клана Цзян и наследником клана Не, Ванцзи, петляя в закоулках собственных мыслей, направился к старшему брату. Сейчас ему было необходимо высказать всё, что творится на душе, не произнося ни слова, и только один человек был способен читать эмоции на холодном и беспристрастном лице Ханьгуан-цзюня.       Лань Сичэнь же неспешно прогуливался по саду, наблюдая за прекрасными пионами, что распускались на ярком солнце, продолжая цвести даже в холодной ночи. Он с нежностью окинул взглядом нежно-желтые бутоны. Услышав шаги, ему пришлось повернуться: это была не мягкая, летящая поступь Цзинь Гуанъяо, что любил внезапно настигать его здесь, это был ровный и чёткий шаг Ванцзи. Казалось, будто он шёл по строго прочерченной линии, не сворачивая.       — Что такое? — повод насторожиться был. Лань Чжань явно не из тех, кто цветами любуется и коротает время в подобных местах. Да и недавно только с Цзян Ваньинем, Не Хуайсаном и Вэй Усянем о чём-то говорил…       — Брат, я… Совершил ошибку, — эти слова дались Лань Ванцзи с огромным трудом. Он не допускал промахов, а если допускал, то через своё упрямство признавал и работал над собой, — что мне теперь делать?       — Исправить её. Послушай, Ванцзи, в чём твоя ошибка? — насторожился Лань Хуань. Они не были сейчас на поле боя, чтобы ругать себя за промахи, они не оказались в сложной ситуации. В чём можно было оплошать? — твой брат всегда тебя выслушает. Знай это.       — Я узнал правду, — привычное равнодушное выражение лица сменилось каким-то трауром, — узнал правду о Вэй Усяне.       Лань Сичэнь едва подавил вздох. Ох уж этот господин Вэй, нашумевшая личность за время войны! Многие заклинатели пускали разные слухи, связанные с использованием им тёмной энергии, а Лань Чжань больше замыкался в себе, словно его душу что-то гложет по сей день. Цзэу-цзюнь сделал к нему шаг ближе.       — И что же ты узнал?       — Неважно. Все его чувства. То, что он обо мне думает. Я сам в этом виноват… — Ванцзи отвёл взгляд золотистых глаз в сторону, — я не знаю, что делать с этим. Мы все ничего не знали долгое время и порицали его.       Лань Сичэнь не нашел ответа. Он не ненавидел Вэй Усяня, но и не покровительствовал ему. У него всегда были двоякие чувства к этому самоотверженному юнцу.       — Но я тебе не жаловаться пришёл, старший брат, а попросить совет, — Лань Ванцзи крепче сжал в замок руки, — существуют ли в Гусу техники, способные очистить человека от тёмной энергии? Это самая малость, чем мы можем… Отблагодарить его.       Но дело тут не только в благодарности — это Лань Сичэнь понял по тону. Но слова Ванцзи были правдивы: без Вэй Усяня, подчинившего себе тьму, война была бы проиграна. Если кто-то и мог с тёмной энергией справиться, то орден Лань со своими успокаивающими душу методиками и игрой на гуцине.       — Скорее да, чем нет. Тёмные заклинатели держатся на расстоянии, поэтому их природа не до конца изучена. Однако, разве не мы славимся Песнью очищения сердца? Можно попробовать… — задумчиво ответил глава Лань, — ты хочешь предложить господину Вэю отправиться в Облачные Глубины?       Лань Чжань поднял на брата усталый взгляд. И по затухающему золотистому оттенку Лань Сичэнь заранее понял ответ. Задумался. Не повредит же никому, что они ненадолго заберут Вэй Усяня, помогая ему справиться с кипящей в жилах силой? И тем более…       Этого хочет его А-Чжань. В этом и главная причина.

***

      Ночь завлекала в своё царство сверкающую золотом, даже при лунном свете башню, пока её глава и владелец строил грязные и тёмные планы против добродушного мальчишки, что из-за насмешки судьбы стал повелителем мёртвых. Каждый последующий план был коварней и кровавей предыдущего, вселяя ужас в сердце Мэн Яо.       — Отец, может не стоит действовать так опрометчиво, — низко кланяясь заговорил он.       — И что же ты тогда предлагаешь? Мы уже пытались склонить его на свою сторону, но он слишком предан клану Цзян, — сжимая до треска веер, ответил Цзинь Гуаншань.       — Но… Вам не кажется, что эти методы слишком радикальны. Погибнет множество людей… — попытался отговорить от этой затеи отца и старейшин ордена Цзинь, Мэн Яо.       — Мне нет никакого дела до каких-то людишек. Если я достигну своей цели, то неважно какой ценой…       Эти слова стали последним, что Гуанъяо внятно расслышал. Он не мог ни на чём сосредоточиться, ведь перед глазами всё время мелькал образ его возлюбленной Цинь Су, чья жизнь также была принесена в жертву амбициям его отца.       А мог ли он считать этого человека отцом? Ему ведь абсолютно наплевать на своих собственных детей…       — …свободны все, кроме тебя, Гуанъяо, останься, — из задумчивости его вывел голос отца, обращённый к нему.       — Да, отец, — отозвался, низко поклонившись он.       — Мне нужно чтобы ты кое-что провернул и если получится, то нам более не будут нужны те планы, что тебе так не понравились. Попытайся похитить у Вэй Усяня Тигриную печать, думаю, ты уже и сам догадался, что его падение на совете кланов не простое стечение обстоятельств: такие сильные заклинатели как он, не могут из-за усталости свалиться в беспамятство. А это значит…       — Что он более не является заклинателем, — закончил за Гуаншаня его сын.       — Верно, — скрывая коварную ухмылку за веером, подтвердил глава клана Цзинь. — А это значит, что он уязвим. Каким способом ты это сделаешь не имеет значения, даже если всё провалится, просто замети следы.       Мэн Яо понимал, что если он провалится в жертву будет принесено бесчисленное множество людей. Он не мог этого допустить, но где то в глубине души он понимал, что если послушается отца, то спокойствию в мире конец…       — О и ещё — устрани Не Минцзюэ, желательно навсегда, слишком уж много он о себе возомнил и постоянно путается под ногами, — невзначай бросил он, словно не о убийстве человека говорил, а о погоде за окном.       — Это опасно, отец. Да и каким образом сделать это? Не легче ли подождать, пока он умрёт от искажения ци? Он из Цинхэ Не, ему недолго осталось, — вкрадчиво прошептал Гуанъяо, после того как весь воздух словно вышибли из лёгких. Он не хотел, чтобы его слышали — если услышат, то будет плохо. Отец не постесняется выгородить себя за счёт ненужного бастарда.       Цзинь Гуаншань, разгневавшись, ударил рукой по гладкой поверхности стола. На его лице пульсировали вены, и А-Яо, ухмыльнувшись мысленно, подумал, что злостное искажение хватит его быстрее, чем главу Не. Это было бы так замечательно…       — Всеми возможными способами. И быстрее. Иначе… — глаза отца злобно сверкнули во тьме. Он цедил слова сквозь зубы со странным садистическим удовольствием, —…ты сам знаешь. Ты ведь не хочешь вновь остаться там, верно?       Цзинь Гуанъяо послушно склонил голову, прошелестев: «благодарю за оказанное внимание». Сохраняя невозмутимость, он все же ловил себя на мысли, что его колотит от гнева. Матушка всегда говорила, что отец его — человек знатный, умный, хороший. Вот только хороший из него только стратег и манипулятор. Не родитель.       Оказаться там, где начался путь. Не к этому же он стремился всё это время, да? Гуанъяо клялся на могиле Мэн Ши, что она станет гордиться им, что он станет заклинателем. Даже если придется замарать руки кровью…       Вот только его руки уже по локоть были в ней, в крови союзников и врагов, друзей и его подчинённых из ордена Не… А сейчас ещё и окропятся кровью первого признавшего его человека и названного брата. От этой мысли где-то в душе нарастала боль…