Хорошие сны и их последствия

Первое, что я узнала о ней — я ее люблю. Второе — ее зовут Агата. Третье — ее не существует.

      Статуя из античного отдела, не слишком отличающаяся изяществом исполнения, заставила меня остановиться около нее в недоумении. Я пришла рисовать. В альбоме уже были наброски статуй Аполлона, Венеры, Антиноя-Диониса — образы, безусловно заслуживающие внимания.       Она такой не была. И все же я остановилась со странной мыслью: «Она».

И отошла. И забыла.

      Неделю спустя ее изображение висело у меня на стене. Рисованное не мной, а другом-художником, не столь придирчивым к выбору натуры. Подаренное мне по странной прихоти.

Смутно знакомая. Неузнаваемая. Преследуемая навязчивой мыслью: она.

      Прошли недели, прежде чем я вспомнила. Смутный образ из снов, пугающих своей реалистичностью, неотступных, заставляющих меня просыпаться в слезах. Я не видела ее лица или не могла его запомнить — в снах были прикосновения ее рук, матовое золото ее волос, теплота кожи и даже запах — табака и розмарина. И голос — глубокий, терпкий как выдержанное вино. Шелест слов на неузнаваемом языке, наводящем на мысли о ветре и море, больше похожем на вздох, чем на музыку. Сцеловывая соль моих слез, она шептала: агатхэ. Ее имя, знала я, и одновременно обращение ко мне. Ἀγαθή — хорошая. Агата. Ее рука в моих волосах. Табак и розмарин. Шепот. Море и ветер. Ἀγαθή.       И реальность, грубая, беспощадная, вырывающая ее из моих рук прежде, чем я успевала разглядеть ее лицо.       Строгая правильность черт. Пористый мрамор. Ни намека на золото в аккуратно уложенных волосах.

И все же — она.

      Несбывшаяся и несбыточная. Сон, на который я променяла бы реальность. Сон, подстраивающий реальность под себя и заставляющий находить в мраморном лице черты, не виденные прежде, но безусловно любимые.       Во снах ее лицо проступило из тени, утратив холодную строгость. Я гладила ее брови, скулы, губы — теплые, очень сухие, отнюдь не мраморные. Я говорила ей: хорошая; и переводила на ее язык: агатхэ. Она смеялась над моим произношением, поправляла терпеливо, и высшим блаженством для меня было повторять ее имя, пока грубая варварская «х» не вылилась в чистое придыхание, переходящее в гласный. Ее глаза вглядывались в меня тепло и недоверчиво, а я думала, что они похожи на рассветное небо — светло-серые, жемчужные; но в тот миг, когда она отнимала свои руки, цвет глаз ее больше напоминал сталь. Она не гнала меня, лишь давала понять: пора уходить. И становилось слишком больно от этого молчаливого жеста, как будто это было единственным, что не позволяло нам быть вместе.

Мой сон говорил мне, что мы не пара. И в доказательство этого перестал мне сниться.

      Я должна была забыть. Я могла забыть. Я забыла бы.       Если бы не одна несообразность. Запах. Часто ли нам снятся сны, где присутствуют запахи? Да еще такая странная смесь — розмарин и табак.       Я могла допустить невозможную реалистичность прикосновений. И терпкий голос. И даже речь на незнакомом языке, который, впрочем, оказался обыкновенным древнегреческим. Но запах обладал слишком выраженной телесностью, сбивая, вынуждая мешать сон с реальностью. Табак и розмарин наделяли материальностью жестоко-прекрасную выдумку моего подсознания.       Я знала, что ее не существует. Но любила ее. И искала, и находила сознательно или случайно. Город в сумерках — пронзительно синий, расцвеченный золотом — как ее одежды. Сигаретный пепел на ладонях, капля эфирного масла на запястье — розмарин вместо привычного грейпфрута — и закрыть глаза, забыться, представить, что это не моя рука — ее. Вжаться носом в собственное запястье, выскуливая неизменное «агатхэ».       Учить ее язык. Мысленно спрягать φιλέω в перфекте и ловить себя на том, что это ее голос проговаривает парадигму спряжения, не мой. Каждый вечер умолять: говори со мной, φιλη. И каждую ночь видеть кого угодно, но не ее. Злиться — на нее, что не приходит, на мир, что ее не существует, на себя, что не могу с этим смириться. На город, издевательски облаченный в ее цвета. На неизвестного скульптора и друга-художника, подаривших мне ее лицо. На слишком частое использование прилагательного ἀγαθός и его производных в греческих текстах.

И — оставить, оставить, оставить. Устать. Перегореть.

И встретить ее в коридоре университета.

      Агата Евгеньевна, преподаватель древнегреческого. Синяя блуза и тусклое золото волос. Глаза стальные, насмешливые, речь пропитана ядом, а кожа — запахом розмарина и сигарет. Мне пришлось подойти немыслимо близко, чтобы услышать его — и получить понимающе-горькую усмешку. Или мне просто очень хотелось верить, что она понимает и сожалеет.       А мне было смешно. Почти сойти с ума, пристраститься к сигаретам и оттенкам синего, перестать спать, увлечься древнегреческим, исписать стены стихами и разбить о них кулаки, склонять по ночам прилагательное ἀγαθός, сделать десятки собственных набросков с того, самого первого, а потом встретить ее, живую, непоправимо настоящую…

И ничего не чувствовать.

      Не к ней. Не только к ней. Вообще. Только холод, пустота и неуместный смех по этому поводу. Смеяться только потому, что мозг находит ситуацию нелепой, а тело привыкло смеяться над нелепым. Не искренне, а просто потому что положено.

Агата, какое право ты имела уходить из моей жизни? Агата Евгеньевна, какое право Вы имели в ней появляться?

      Я думала о том, чтобы перестать ходить на пары, но это было, в общем-то, лишено смысла. Язык меня все еще интересовал, Агата Евгеньевна оказалась достойным преподавателем: так не бросать же хорошее дело только из-за того, что оно предполагает общение с бывшей. Даже не с бывшей. С несбывшейся. Потому что это была, по сути, не моя Агата. Незнакомая женщина с ее именем, лицом, запахом. Чужая.       Я даже не могла быть уверена, что она знала меня до нашей встречи — мало ли какое понимание привиделось мне в ее усмешке, тем более что в последующем она обращалась со мной ровно так же, как с прочими студентами, не выходя за предписанные корпоративной этикой рамки. Я тоже за них не выходила. Отвечала, когда спрашивают, или когда больше некому было отвечать: требования Агаты Евгеньевны к нашему уровню знаний были значительно выше надежд ее предшественника, а я всегда выполняла задание если не качественно, то, по крайней мере, полностью. Не из внезапно проснувшегося стремления к знаниям: просто греческий — очень хороший способ отвлечься от ноющей пустоты где-то в районе солнечного сплетения. Раз уж сердце утратило способность радоваться, почему бы не доставить удовольствие мозгу?       А еще я не отказала себе в маленькой мести, если только сделанную мной глупость можно так изящно назвать: произносила «х» в этой несчастной θ настолько четко и грубо, насколько к этому было пригодно отвыкшее от подобного надругательства горло. Агата Евгеньевна не поправляла. Ей было все равно. И единственное, что принесла мне эта выходка — осознание собственной мелочности.       Впрочем, а чем еще я могла ее уязвить? Тем более что желания уязвить как такового не было. Язвила она. Безжалостно высмеивала наши промахи, и в частности мои, даже не думая проявлять снисхождение к моему теоретически разбитому сердцу. Напротив, чем лучше я отвечала, тем больше она спрашивала, и тем больнее стремилась ужалить за неправильный ответ. Смешная. Сама же прогнала меня оттуда, где ее слова действительно могли причинить мне боль.       Группа неуклонно сокращалась, объем заданий рос обратно пропорционально этому. Из пятнадцати человек к середине семестра более или менее постоянно ходило на занятия трое. Реже — двое. Я знала, что обязательно наступит день, когда приду только я, и ждала этого дня не без интереса, потому как не могла предугадать ни ее действий, ни своих. Что-то должно было произойти, даже если бы не произошло ничего — ведь это «ничто» отдалило бы нас друг от друга окончательно и бесповоротно. «Ничто» положило бы конец повисшей между нами неопределенности, и тогда я нашла бы способ залатать дыру в своем дурацком сердце. Потому что это почти преступно — утратить способность любить в самый разгар весны.       Этот день, конечно, настал. Три часа беспрерывных издевательств: над Ксенофонтом с моей стороны, надо мной — со стороны Агаты Евгеньевны. Абсолютно искренне в обоих случаях. Не хватающий звезд с неба студент и не упускающий случая съязвить преподаватель. Все как обычно, все как всегда, вот только… — Куришь? — не вопрос, а приглашение. Конечно же, она знает, что курю, хотя я совершенно точно не давала ей оснований заподозрить меня в этом. Конечно же, знает, просто не может не знать. — Только если Вы угощаете, — не из кокетства (слово-то какое противное): последнюю сигарету выкурила по дороге на факультет. — Сначала перевожу на тебя свое время, потом — сигареты, — беззлобно, скорее для отмашки, чтобы я не расслаблялась. А я и без того была напряжена сильнее, чем на протяжении всех трех часов издевательств над Ксенофонтом и мной.       Мы вышли во внутренний двор и, спрятавшись от дождя под козырьком входа, молча закурили. Она, кажется, ждала, что я помогу ей, что сама начну этот разговор; но я не испытывала ни малейшего желания избавлять ее от неловкости первой фразы. Пусть сама как-нибудь выкручивается.       Она почти выкрутилась. — Первый в этом году, — сказала, кивнув на отделившую нас от мира стену дождя. — Всю зиму лил, — ответила я с равнодушием настолько мстительным, насколько равнодушию вообще полагаются оттенки.       Она не растерялась. Умница какая, думала я почти зло, ну кто бы сомневался. — Ливень — первый в этом году. То моросящее недоразумение и дождем назвать стыдно. Этот — настоящий.       Я фыркнула. Неплохо. Что дальше? — Откуда такая любовь к настоящему с Вашими-то предпочтениями в языках, Агата Евгеньевна?       Она повела плечами. — «Мертвый» — не то же самое, что «несуществующий». Чему-то необходимо вовремя положить конец, чтобы оно воплотилось. — Ага, да… а к языкам это как-то применимо? — невинно уточнила я, внимательно глядя ей в глаза — буднично стальные, а в таком-то освещении могли бы притвориться двумя озерами.       Агата Евгеньевна не отвела взгляд. Только прикрыла на секунду глаза. Открыла их снова. И рассмеялась. — Не думаю.       И что-то разбилось. Я отчетливо слышала звон хрусталя, рассыпавшегося на тысячи осколков, и видела, как мы ступаем на них босыми ногами, чтобы подойти друг к другу, и столь привычное ἀγαθή разливается в воздухе, смешиваясь с запахами табака и розмарина. Агатхэ, где же ты была все это время. Как же больно. Как же хорошо… — По закону жанра нам стоило бы броситься друг другу в объятия, — ехидный голос вырвал меня из столь прелестного видения о выстраданном счастье с воплотившейся для меня Агатой из снов. — Вообще, да, — растерянно отозвалась я, — только вот… — Только вот это не я, и это не ты, — усмехнулась Агата Евгеньевна, — Понимаешь, очень сложно смириться, что безраздельно принадлежащая тебе мечта внезапно обзаводится не только материальным телом, но и, почему-то, собственным мнением. И вообще имеет наглость существовать вне зависимости от тебя.       Я тоскливо посмотрела на свою обнаглевшую мечту, посмевшую так легко расшифровать мои чувства по отношению к ней. Или ее — ко мне? Я бы так не смогла. Так что придется поверить, что это она все-таки сама додумалась. — То есть сцеловывать слезы с моего лица и называть меня «хорошей» Вы не будете? — уточнила на всякий случай, тут же добавляя: — Нет, не отвечайте, Ваш ответ разобьет мне сердце.       И страдальчески прикрыла глаза рукой. Мне хотелось смеяться. По-настоящему: хрустальные искры поселились у меня в груди, бились о ребра, щекоча. — Гадость какая, ты все еще считаешь себя уполномоченной продумывать за меня мои ответы? — изумилась Агата Евгеньевна, копируя мой жест и, кажется, тоже едва сдерживая смех, — А вообще… Поживем — увидим.