Хорошие сны и их последствия

      — Я Ваше лицо впервые увидела в античном отделе Эрмитажа, — признаюсь ни с того ни с сего, просто чтобы не молчать.       Мы курим у самой реки, я — сидя прямо на ступенях, она — стоя и кутаясь в светлый плащ. Она мерзнет, хотя, казалось бы, в мае это делать уже просто неприлично, а я ловлю себя на желании приобнять ее. Ее или какую угодно другую женщину, которая бы нуждалась в тепле.       — А я твое — на обложке третьесортного фэнтези в букинистическом.       Разумеется. Она, кажется, мне никогда не лжет, но изворотливейшим образом недоговаривает, а если говорит правду, то исключительно для того, чтобы в очередной раз уязвить мою гордость.       — …Книжку я, кстати, купила.       А вот это уже неожиданно. Не что купила, а что призналась. У нее даже голос совсем иначе зазвучал, как будто ей стоило немалых усилий произнести эти слова. С моей стороны хорошим тоном будет сделать вид, что я «не заметила» значения этого жеста, поэтому только фыркаю в ответ:       — Могу себе представить, как она смотрится среди Вашего собрания греческой классики.       — Ну почему же, между Лонгом и Гелиодором она вписалась очень даже органично.       — Какой ужас.       — Ага.       Говорить не хочется, но молчать в ее присутствии некомфортно. Я не понимаю ее, я не чувствую ее. Она мне чужая, как бы ни было неприятно это признавать. Вот если бы она села рядом и дала понять, что не против, если я и правда обниму ее, наверное, стало бы проще. В конце концов, у нас ведь… свидание?       Не могу подобрать точного определения. Она написала мне утром и предложила прогуляться, я согласилась, и вот уже третий час мы бесцельно бродим по городу, нервно переглядываемся и так же нервно курим через каждые пятнадцать минут, время от времени обмениваемся случайными репликами и надолго замолкаем. Определенно, в тех снах наше взаимодействие было понятнее. На древнегреческом с ней разговаривать, что ли? Так мой словарный запас с тех пор не сильно вырос, ἀγαθή…       Она резко оборачивается. Черт. Я сказала это вслух? Вот и хорошо, сейчас она как-нибудь едко это прокомментирует, я отвечу, и мы ненадолго нарушим эту гнетущую тишину.       Она отводит взгляд и молчит.        — Хватит, — не выдерживаю я, — Вы замерзли. Разрешите угостить Вас кофе?       В кофейне она почти сразу оживает, и мне становится стыдно за то, что я так долго держала ее на ветру. Нам же, в конце концов, не по пятнадцать лет, чтобы в любую погоду обжиматься по всяким подворотням…        — Чему ты улыбаешься? — Она отогрелась и, кажется, теперь вполне расположена к светской беседе.        — Любуюсь Вашими прекрасными глазами, разумеется, — не говорить же ей, что бурную молодость вспоминаю.       Но что-то есть в ее взгляде такое, что я говорю. Выворачиваю наизнанку душу, рассказывая то, о чем она не спрашивала, злюсь на себе за это, и все же продолжаю. Я стараюсь ограничиться сухими фактами, но дурацкая память отказывается систематизировать мою жизнь и подбрасывает один за другим эпизоды, о которых мне и наедине с собой вспоминать стыдно. Агата Евгеньевна сидит со скучающим видом, выслушивая мою исповедь, но я вижу, как побелели костяшки ее пальцев — так сильно она сжала несчастную кружку, — и это наблюдение заставляет меня говорить еще и еще.       Когда я, наконец, заканчиваю, то понимаю, что не могу поднять взгляд от своей чашки.        — Извините за душевный стриптиз, — пытаюсь шутить, но получается паршиво.       Лучше всего будет, если она в ответ расскажет что-то о себе, но когда это она играла по моим правилам?        — Я тебя и правда почти не знаю, но в то же время — не удивлена.       Возможно, я понимаю, о чем она, и это…        — Меня немного напрягает эта ситуация.        — Меня тоже, — соглашается она, — Как будто мы двадцать лет женаты, знаем друг друга как облупленных и до смерти друг другу надоели, но по какой-то причине не можем развестись. И в это же время происходит ровно обратное. У меня есть только одно объяснение того, почему мы все же пытаемся найти точки соприкосновения.        — Любопытство?        — Оно.       Невесело усмехаюсь. Нами обеими, конечно, движет чертово любопытство. Какова природа тех снов? Как много таких случаев зафиксировано вообще? Какой из них самый ранний? Какие свойства являются основными?       Почему я не люблю эту женщину, почему она не любит меня?        — Раз уж мы заговорили о любопытстве, давай поставим мысленный эксперимент. Представь, что этих снов никогда не было, и ты в первый раз увидела меня в университете.       Как много раз я думала об этой возможности? Я отвечаю сразу, и ее не удивляет быстрота моего ответа.        — Вы умны, красивы и харизматичны. Этого достаточно, чтобы я потеряла голову в любой другой ситуации. Агата Евгеньевна, если у нас научный эксперимент, то Ваш ответ тоже необходим для исследования.       Она медленно кивает и слегка закусывает губу. Ей требуется больше времени, чтобы ответить, и я сильно сомневаюсь, что это из-за того, что она никогда не думала об этом вопросе. Даже если сама по себе я ей совершенно не интересна, она не могла не размышлять о дурацкой задачке, которую подкинула нам жизнь.        — Если бы ты любила меня, — видно, что каждое слово дается ей с трудом, хотя слова эти так безыскусно просты, — Думаю, я бы… захотела попробовать, что это такое.        — Что такое отношения с девушкой? — уточняю, уже подозревая, что она говорит о другом.        — Нет, что это такое… когда тебя любят…       Последние слова она говорит очень спокойно, как-то раздраженно глядя в сторону, а я сжимаю кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони. Из горло рвется «Я так сильно тебя любила!», но я молчу, потому что после этого в воздухе повиснет несказанное «Вы сами это разрушили», она уйдет и будет права.       Я замираю, поймав хвост последней мысли, и вздрагиваю, поняв вдруг что-то очень важное.       Я не хочу, чтобы она уходила.

***

      После той встречи я заставила себя смотреть на нее иначе. Если говорить начистоту, я заставила себя смотреть на нее. Я стала замечать, как в разном освещении меняют оттенок ее волосы, как она поджимает губы, и как в уголках глаз собираются едва заметные морщинки, когда она улыбается. Мне случалось ловить на себе ее нечитаемый взгляд, и я могла только предполагать, что она занимается тем же самым. Учится видеть во мне человека.       Мы, по обоюдному молчаливому согласию, больше не предпринимали попыток встретиться в неформальной обстановке, и даже те два раза, когда оказывались наедине по той простой причине, что больше никто не пришел, занимались исключительно языком. Древнегреческим, требует добавить внутренний цензор.       Близился зачет, и я все чаще ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы все закончилось вот так. Одного только любопытства оказалось бы достаточно, чтобы хотеть хоть какого-нибудь продолжения; но, не обманывая себя, я признала, что она все еще «умна, красива и харизматична», и это начало иметь значение. С каких пор? Я не знала этого и не считала важным выяснить; но меня стало влечь к ней, и какую роль в этом играло любопытство, а какую — эстетическое и интеллектуальное наслаждение, я не допытывалась. Пожалуй, если бы я с самого начала не относилась к ней как к ядовитой змее, то давно бы в нее влюбилась — так, как можно влюбиться в своего преподавателя. Вот только такая любовь, сдается мне, ее бы не порадовала.       Агата Евгеньевна не была ледяной королевой. Когда она оступилась на лестнице, а я придержала ее за локоть, она не спешила отнять руку и даже на какой-то момент прижалась ближе, но вскоре отстранилась, сухо поблагодарив за помощь. Я довольно быстро поняла, что прикосновения играют для нее очень большую роль, что она расценивает их вторжением в личное пространство, поэтому и не злоупотребляет ими сама, и не позволяет лишнего по отношению к себе. Тем не менее, когда мне случалось касаться ее, она не выражала неудовольствия.       Это все было, наверное, мелочью, но лед тронулся, и зачет как завершающая точка нашего взаимодействия меня совершенно не устраивал. Однако время не подчинялось моим желаниям, и этот день все же наступил. Агата Евгеньевна открыла аудиторию и, дождавшись, пока мы рассядемся, раздала листы с заданиями. Я бегло просмотрела свое: отрывок текста для перевода и вопросы по грамматике, в принципе, ничего неожиданного.       — У вас полтора часа. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам о необходимости честного выполнения работы, — и…она вышла из аудитории.       Мы предсказуемо выждали минут пять, сбились в кружок и приступили к честной коллективной работе. Сказать по правде, мне неслабо претила мысль обманывать Агату Евгеньевну, но, кажется, она сама дала де-факто разрешение на взаимопомощь? Поэтому, когда она вернулась, мы все пристойно сидели на своих местах в полной тишине и с выполненными заданиями.       Когда она начала принимать зачет, я решила досидеть до конца и сдавать последней — это даст нам возможность остаться наедине и поговорить. Если только она хочет поговорить. Для себя я уже приняла, что все будет так, как захочет она и, если ей не нужно мое настойчивое внимание, это полностью ее выбор. Я не хочу ее отпускать, но готова на это — пока еще готова.       Агата Евгеньевна все же не стала превращать зачет в фикцию и задавала вопросы, вводящие сдающего в ступор. Я, к стыду своему, злорадствовала. Ровно до тех пор, пока мой одногруппник, сдающий вторым, не принялся откровенно с ней флиртовать; это меня повеселило, но, когда я поняла, что Агата Евгеньевна не торопится его одергивать, настроение предсказуемо поползло вниз, и я почувствовала глухое раздражение. Оно ворочалось в груди, царапалось так, что хотелось оскалиться и тихо зарычать, заявляя права на свое. Я попыталась приструнить себя и свою детскую ревность, но, к сожалению, терпение никогда не было моей сильной стороной. Уязвленная гордость нашептывала, что у меня нет никакой необходимости досматривать это шоу, потому что мало ли кто еще сочтет флирт с преподавателем замечательной идеей, и, когда одногруппник вышел с гордым «зачтено», я вызвалась сдавать сразу за ним.       Когда я тяжело опустилась на стул рядом, Агата Евгеньевна посмотрела на меня с неприкрытым недоумением, но не стала возражать. Перевод у меня записан не был, что, как мне казалось, говорило обо мне как о человеке, который действительно способен читать эту дрянь; но, кажется, у Агаты Евгеньевны на этот счет было другое мнение, потому что уже на втором предложении она меня остановила.       — Очень рада, что у Вас такая хорошая память, — не без яда в голосе проговорила она, — Однако я слышу этот перевод уже в третий раз, и это наводит меня на определенные подозрения…       Я опешила. Конечно, она слышит этот перевод уже в третий раз. Она же нам дала одни и те же отрывки! Я хотела возразить, но не успела.       — Мы с Вами сделаем вот что. Сейчас я дам Вам еще один текст и, пока Ваши коллеги отчитываются, вы как раз успеете подготовить его, коль скоро так замечательно изображаете чтение «с листа».       Я раздраженно взяла протянутый мне листок и вернулась на свое место. Текст был не сложнее первого, но времени оставалось совсем мало, а читать без подготовки я, вопреки ее ядовитым намекам, все-таки не могла. Мелькнула мысль не трогать этот текст вообще и, когда все уйдут, высказать, что я думаю о ней и ее «воспитательных» мерах; но это означало бы фактически признать, что я не разбираюсь в ее предмете. Поэтому, когда в аудитории остались только мы вдвоем, текст у меня все же был почти готов.       Когда за одногруппницей закрылась дверь, я выжидающе посмотрела на Агату Евгеньевну. Она подняла усталый взгляд от лежащей перед ней ведомости.       — Ну и что это было? — скучающе спросила она.       — Моя попытка сдать зачет, полагаю, — если я чему и научилась у нее, то отвечать, не отвечая.       — Я ожидала, что ты, если не по другой причине, то хотя бы из благородства будешь сдавать последней. Нечестно с самого начала поднимать планку, — боги, как же она устала. И когда только успела?       Злость отступила. Вот к чему у меня никогда не было иммунитета, так это к комплиментам от красивых женщин, которые мне нравятся.       — Он с Вами флиртовал, — напомнила я, — И Вы не возражали.       Ее лицо на миг приняло совсем беззащитное выражение. Я-то ожидала возмущения и резкой отповеди на тему того, что у меня нет на нее никаких прав, и она может не возражать кому угодно по своему усмотрению. Но она только опустила глаза.       — Я не думала, что ты так мало мне доверяешь, — и тоска, прозвеневшая в ее голосе, полоснула меня по сердцу.       Мне хотелось спросить горькое «разве Вы давали мне повод доверять Вам? Разве Вы доверяете мне?», но я поняла вдруг, что все это время она выражала мне свое доверие всеми способами, которыми только могла, но которые я не понимала. Я взяла ее за руку, и она не отстранилась, напротив, сплела пальцы с моими, все еще глядя в сторону.       — Простите меня, — тихо попросила я.       Она подняла взгляд, и я наконец-то увидела рассветное небо в ее глазах. И мне захотелось прижать ее к груди, запустить пальцы в золотые волосы, поцеловать в висок и пообещать, что когда-нибудь я обязательно поумнею, но я продолжала сжимать ее руку и смотреть в ее глаза, ставшие почему-то такими невозможно близкими. Она улыбнулась и рассеяла морок.       — Прощаю. А что ты, кстати, собираешься делать летом?