Хорошие сны и их последствия

      Следующие дни пролетели без происшествий. Выяснилось, что светлая кожа Агаты Евгеньевны не сгорает на солнце, хотя загар ее не берет тоже. Я же, напротив, загорела почти в бронзу, и наши лежащие рядом руки являли разительный контраст. Она уже не делала специальных перевязок — мозоли зажили очень быстро, — но, так как свежая кожа на ладонях была еще очень нежной, надевала на работу по две пары строительных перчаток, из-за чего ее изящные кисти выглядели трогательно нелепо. К счастью, ее это не смущало.       В свободное от работы время мы бродили по окрестностям, от тени к тени, где только могли найти, и, бывало, она дремала в корнях какого-нибудь дерева, сонно смахивая муравьев, а я не без неловкости любовалась ее умиротворенным, беззащитным во сне лицом. Четкие, почти пугающе классические черты сглаживались, и лицо становилось совсем юным — так, что сердце у меня щемило от нежности и желания сберечь во что бы то ни стало. И я берегла как могла, отгоняя мошек и используя вместо тента собственную рубашку, когда тень от листвы, послушная движению солнца, переползала в сторону. А вечерами, когда жара спадала, Агата Евгеньевна с садистским наслаждением любила мои мозги грамматикой древнегреческого.       Мы стали ближе. Это было закономерно — в экспедиции социальные границы размываются, и больше значения приобретают личные связи. Этика уступала эстетике, поэтике и не чуждой софизмам экспедиционной риторике, так легко оправдывающей вольность нравов. Как дистанцироваться от человека, будь он даже доктором наук, когда вы с ним совместно чистите картошку, чтобы накормить восемьдесят человек? Как дистанцироваться от человека, когда он стоит рядом в очередной яме, в одних плавках, и вы оба с ног до головы покрыты пылью и землей? И это не говоря уже о вечерах, особенно перед выходным днем, когда вы поете одни и те же песни под неизменную гитару, фальшивя каждый на свой лад и успевая накидываться между куплетами местным вином.       Оказалось, что Агата Евгеньевна тоже привезла с собой гитару. Когда я увидела, что она достает инструмент из машины, то изобразила крайнюю степень отчаяния:       — Вы еще и играете?       — Я еще и пою, — хмыкнула она, — Прихвати вино, пойдем на скалу. Меня не надо было просить дважды. Однажды, когда у меня спросили, как я представляю себе идеальную южную ночь, я сформулировала это следующим образом: «На скале, под луной, над волной, и чтобы дама, вино и гитара рядом со мной» — имея в виду именно это место, в общем-то, единственное на моем опыте, где данное условие полностью соблюдалось.       Когда мы поднимались, я не без смущения вспоминала — разумеется, не вслух — все те разы, когда шла точно так же по этой теряющейся в выгоревшей траве тропинке, глядя на эти же звезды, крупные, неправдоподобно яркие, и вслушиваясь в ветер и шаги за спиной. Все было так обыденно, только теперь за мной шла Агата Евгеньевна, и от этого выбивающегося из привычной картины мира обстоятельства перехватывало дыхание.       А когда Агата Евгеньевна взяла первые аккорды, я про дыхание забыла вообще.

Preco, bella, ne compelleas: Ego, fortasse, amem non verus, Sanguis, fortasse, iam sit non flagrans; Sed, ut tu scias, videor amans. Ne compelleas, bella, te preco: Ego, fortasse, non velim tecum Bibere vinum vineae gratae Et liber ego cupiditate. Noli relinquere me, mea bella! Dissimulatio, preco, expella. Scio te non me amare, inflata: Solum superbia nunc violata. Ante fuerimus arma et tela: Ego servabam te, mea bella, Te vulnerabas me; omittamus. Pugna finita, ambo cadamus. Non collaquamur nunc, bella mea: Verba inania sunt sine Deo. Verbera non vulnereant funus: Cur nobis dolor? Mortui sumus. Sedeas mecum hic, mea bella. Adspiciantur mare et stella, Sententiaeque memini iam: Cum tacent, clamant — teneas nam?*

      Ее голос звучал совсем не так, как в гулкой аудитории, но удивительным образом именно здесь, у моря, приобрел особенную глубину. Глубину — и чувство, какое-то особенное, непостижимое, невыразимое. Порой мне слышалась боль, порой — грустная усмешка и какая-то глухая, обреченная тоска. Агата Евгеньевна не смотрела на меня, ее взгляд был обращен вдаль и в то же время — в никуда, и она казалась такой невозможно далекой, что хотелось закричать, лишь бы разбить это ощущение.       Когда гитара замолчала, я схватилась за сигареты.        — Неужели так плохо? — бледно улыбнулась Агата Евгеньевна.        — Слишком хорошо, чтобы выдержать, — призналась я, — О чем Вы пели?        — Разве ты не знаешь латынь? — она чуть приподняла бровь, и я почувствовала, что неудержимо краснею.       И — я уже готова была начать оправдываться, что латынь у нас была только на первом курсе, один семестр и раз в неделю, но, очевидно, вопрос оказался риторическим, потому что Агата Евгеньевна, не дожидаясь ответа, сказала:        — Не о нас. Уже — не о нас.        Я не сразу поняла, о чем она, а когда до меня дошло, что она просто ответила на мой вопрос, меня почему-то накрыло волной облегчения. Если это — волнующее, тоскующее, обреченно-ироничное было не о нас, то все хорошо.

***

      К концу августа разыгрались ветра, особенно сильные на побережье, они буйствовали, пригибая палатки к земле и вырывая колышки. То легкое игрушечное недоразумение, в котором Агата Евгеньевна спала с дня приезда, мы однажды поздним вечером обнаружили в нескольких метрах от места, где ему полагалось стоять. Пластиковые дуги были поломаны, и чинить их в темноте представлялось делом безнадежным, поэтому я, умоляюще посмотрев на Агату Евгеньевну, сделала приглашающий жест в сторону собственной палатки. Она устало согласилась, извлекла из-под обломков спальник и, расстелив его рядом с моим, сразу же уснула. Утром мы починили дуги (да здравствует синяя изолента), поставили палатку рядом с моей и принесли четыре немаленьких булыжника — по одному в каждый угол, так что теперь за надежность конструкции можно было не особенно опасаться. Однако вместе с ветром пришел ночной холод. На следующую ночь я, спавшая по обыкновению очень чутко, услышала, как открывается молния палатки по соседству с моей. Шорох, щелчок колесика зажигалки… еще щелчок, сдавленные ругательства — очень знакомым голосом. Сквозь слой тента мелькнул огонек, послышался глубокий вздох. Я тоже вздохнула и вылезла из палатки, шарясь по карманам в поисках сигарет. — Не спится? — Заснешь тут, пожалуй, — стуча зубами, выдала Агата Евгеньевна и закашлялась от очередной глубокой затяжки. Внимательно посмотрела на тлеющую сигарету и с отвращением ее выбросила. Я убрала свои сигареты обратно, поняв, что покурить за компанию уже не получится, и уже вторую ночь подряд приглашающе указала на вход в свою палатку. Агата Евгеньевна не стала спорить, и, кажется, на этот раз легла даже ближе. Следующей ночью я проснулась от звука открывающейся молнии уже на моей палатке, а потом что-то теплое, гибкое притиснулось вплотную и уткнулось холодным носом в шею, так что мне немалых усилий стоило не заорать. Сдержав первый порыв, я развернулась, расстегнула свой спальник и притянула к себе или спящую, или притворяющуюся спящей Агату Евгеньевну, и практически обвилась вокруг нее. Наутро она выглядела смущенной, однако по ее взгляду было видно, что как-то объяснять свое поведение она не собирается, поэтому я решила ей помочь. — У Вас приступы лунатизма? — очень серьезно спросила я, смутив ее еще сильнее. — Возможно, — ухватилась она за подсказку. — А Ваш следующий приступ может как-нибудь прийтись на время, когда я еще не успею заснуть? — продолжила я тем же серьезным тоном и получила в ответ полный возмущения взгляд. Тем не менее, с того дня палатка Агаты Евгеньевны использовалась исключительно как склад для хранения вещей.

***

      Я убегала от чего-то пугающего, рычащего, гривастого, и ноги не слушались, и горло царапало от попыток закричать. «Сон!» — мелькнула спасительная мысль, я вцепилась зубами в запястье — и почувствовала боль. Паническое «не сон!» — и я кусала запястья снова и снова, почему-то на что-то надеясь, а страшное приближалось, рычало, а ноги как будто увязли в песке, а руки словно стали закованы в кандалы, и я…       Проснулась.       Надо мной нависла гривастая тень, и что-то удерживало мои запястья. Я зарычала и рванулась вперед и вбок, опрокидывая тень, прижимая локтями и предплечьями к земле. Я не могла освободить руки — и на инстинктах наклонилась вперед, к чужому горлу, чтобы вцепиться в него зубами.        — Хватит! — голос, родной, спокойный, властный, и не менее родной запах коснулись сознания одновременно.        Я застыла в миллиметрах от ее шеи, тяжело и хрипло дыша, стряхивая остатки кошмара, а она уже гладила меня по спине и волосам, как будто успокаивала большое испуганное животное.       А потом моих губ что-то коснулось, и я замерла, не сразу сообразив, что она меня целует. Она сразу же отстранилась, но я не могла позволить, чтобы все закончилась так, и сама нашла ее губы, касаясь их осторожно, даже нежно — пока она не укусила меня и не разорвала поцелуй.        — Ты… хочешь? — проще всего было ответить «да», но…        — Я не знаю, — так же тихо призналась я, — К Вам это иначе чувствуется.        — Как же?        — Как будто под ребрами что-то очень горячее, обжигающе горячее, и как будто это слишком невозможное, — я частила, словно боясь не успеть, глотая слова, ставшие вдруг такими беспомощными и невыразительными, — Иногда мне кажется, что оно меня сожрет, сожжет… А бывает, что оно греет, и нет ничего приятнее, и…        — Спи, — прошептала она, укладывая мою голову у себя на груди, — спи…        И я заснула, слушая, как гулко, спокойно и ровно бьется ее сердце.

***

      А в ночь перед отъездом начался шторм. Агата Евгеньевна беспокойно ворочалась, и за час до рассвета вдруг стала выбираться из спальника.        — Курить? — недоверчиво и сонно уточнила я.       Она хмыкнула.        — Купаться.        — С ума сошли! — остатки сна слетели, и, вскочив, я схватила ее за руку.        Она не стала вырываться, только тяжело вздохнула.        — Послушай, я уже в том возрасте, когда могу себе позволить безрассудства, которые не допустила в своей слишком серьезной юности. У меня, может, эротическая мечта такая — хоть раз в жизни искупаться ночью в шторм.        — Проблема в том, что такие эротические мечты обычно и сбываются раз в жизни, — зашипела я, уточняя: — В последний раз. Я Вас туда не отпущу.        — Неужели? — иронично спросила она, и я поняла, как невозможно нелепо звучало мое заявление.        — Пожалуйста, — тихо попросила я.        — Отрицание, гнев, торг, — невозмутимо перечислила она и неожиданно закончила: — Пойдем со мной?        Я не успела подумать, как мои пальцы уже сами нащупывали молнию спальника.        — Принятие, — с явным удовольствием в голосе констатировала Агата Евгеньевна.       На берегу она без малейшего смущения сбросила с себя одежду и с разбега бросилась в волны. Не раздумывая, я нырнула следом — и меня тут же сбило с ног, бросив на каменистое дно, а в нос забилась соленая вода. Не без труда я снова встала и со страхом огляделась, выискивая Агату Евгеньевну. Мелькнул ее профиль, блеснули в лунном свете потемневшие от воды волосы — и в следующий миг волна накрыла ее с головой. Кажется, я закричала перед тем, как броситься к ней, и нырнула, слепо шаря руками под водой; но Агата Евгеньевна сама нашла мою руку, и оттолкнувшись от дна, мы вынырнули вместе. Я успела увидеть ее глаза и горевший в них безумный восторг, когда нас накрыло очередной волной. И это уже не было страшно — мы крепко держались за руки, и в какой-то момент я подумала, что совсем не против, если все закончится так. Нас бросало из стороны в сторону, то затягивая в глубину, то выталкивая на мелководье, пока с силой не выбросило на берег. Мы лежали, все опутанные водорослями, пытаясь отдышаться, и почему-то смеялись; а потом она, приподнявшись, склонилась надо мной, и в ее потемневших глазах плескалось отчаянное веселье и что-то еще, что я не могла определить, но отчего-то внутри у меня все сжалось. А потом она что-то сказала, и я не сразу поняла, что именно — так безумно было было слышать это слово именно от нее: — Пожалуйста…        В шаге от нас безумствовало море, в стороне рокотал гром и небо раскалывалось ослепительными трещинами молний, а я бесконечно целовала женщину, ставшую для меня всем.

***

       — Знаешь, а это ведь то самое место. Ну, из снов, — обращаться к ней на «ты» было немного странно, но при этом так естественно, что я ни разу еще не сбилась.       Агата пожала плечами:        — Очень может быть.       Море успокоилось на рассвете, и мы, уже одетые, сидели на скале, наблюдая, как поднимается из воды еще по-летнему красное солнце. Полоса света доползла до нас и, когда она высветила небольшой и удивительно ровный участок известняковой породы, у меня возникла странная идея. Я пошарила по бесконечным карманам и вытащила нож.        — Зачем?        — Увидишь.        И она молча смотрела, как я, вдавливая лезвие в известняк, высекаю на нем: ΑΓΑΘΗ ΚΑΙ…        — Как там мое имя на греческий перевести?        — Стесиклея, — ответила она, на самое мгновение задумавшись, — Ты ведь в курсе, что это будет выглядеть как надгробная надпись?        — Пусть. Через «эту»?        — Разумеется.        Она больше не спорила, но, когда я завершила свой акт вандализма, молча забрала у меня нож и, примерившись, начала писать что-то сверху. Когда она закончила, я оценила абсолютно все: и выбранный глагол, и совершенно непристойный в контексте недавних событий имперфект, и…        — А почему датив? У этого глагола же управление аккузативом?        — Садись, пять. А с сентября возьмемся за диалектологию, потому что это — лесбосский аккузатив.        — А, ну раз лесбосский, — с глубокомысленным видом покивала я и вдруг замерла, поняв, что именно я сейчас услышала: — С сентября?.. Ты же…        — Я, конечно, остаюсь в Питере, — она сказала это как само собой разумеющееся, и только подрагивающие уголки губ показывали, что лицезрение моей изумленно-радостной физиономии доставляет ей удовольствие.        А потом мы вернулись в лагерь — нужно было собрать вещи перед отъездом, — оставляя за спиной море, рассвет, скалу и вырезанное в известняке «ΕΝΘΑΔΕ ΚΑΤΕΦΙΛΟΥΝΤΟ ΑΛΛΗΛΑΙΣ ΑΓΑΘΗ ΚΑΙ ΣΤΗΣΙΚΛΕΙΑ»**.