Хорошие сны и их последствия

      Планы на лето? «А что Вы можете предложить?» — заигрывал внутренний голос, пока голос внешний деловито перечислял:       — В июне сессия, в июле — к родителям, в августе — в экспедицию…       Пальцы Агаты Евгеньевны, переплетенные с моими, чуть дрогнули.       — Вот как, — бесцветно отозвалась она.       — Ну… Тогда увидимся в сентябре? — неуверенно предложила я.       Она прикрыла глаза и чуть надавила пальцами на веки — у другого человека сошло бы за выражение усталости, но у Агаты Евгеньевны была привычка делать так, когда ей нужно было собраться с мыслями. Или с чувствами.       — Мне предложили место на кафедре в Москве.       — Вот как, — сама того не осознавая, я отзеркалила ее фразу, скопировав, кажется, даже тон. Потому что отзеркалить было проще всего — слова слетели сами по себе, в то время как сознание отказывалось принимать всего одну, короткую, невероятную мысль: «может быть, я больше ее не увижу».       Но, может быть, так лучше? Может быть, сейчас, когда я до конца не понимаю своих чувств к ней, у меня получится забыть эти стальные глаза? Может быть, ей лучше остаться несбывшейся?       Может быть, те сны ничего и не значили?       Но смысл ее короткой фразы достиг, наконец, цели, холодной иглой впился в сознание, растекся ядом по венам, узлом боли завязался в солнечном сплетении. Голова закружилась, и я невольно сделала шаг назад.       Агата Евгеньевна порывисто встала — и в следующую секунду уже прижимала меня к себе, гладя по спине и что-то сбивчиво шепча.       — Дыши, не думай об этом, дыши…       Я уткнулась носом в изгиб ее ключицы и, повинуясь ее словам, сделала вдох — и поняла, что не дышала все это время. Неизменный запах табака и розмарина комом встал в горле, и я не без ужаса услышала собственный полузадушенный всхлип. «Блестяще, — мрачно констатировала я, — в чертову истеричку с шакалящими нервишками она, разумеется, влюбится без памяти и вот прямо сейчас».       Однако Агата Евгеньевна не относилась к тому типу женщин, которые никогда не перестают путать жалость и любовь. Об этом достаточно красноречиво свидетельствовал весьма болезненный укус в шею. Смешанная с удивлением боль отрезвила, я сглотнула дурацкий комок и нашла в себе силы перестать цепляться за эту потрясающую женщину.       — Спасибо, — честно сказала я, — особенно за интимность жеста. На будущее: подошла бы и пощечина.       — Знала, что ты оценишь, — невозмутимо ответила Агата Евгеньевна, — Хорошо, в следующий раз буду сразу бить в лицо.       И — это «в следующий раз» определенно звучало как обещание.       Во всяком случае, из аудитории я вышла, пытаясь погасить дурацкую улыбку.       — Спишемся! — донеслось мне вслед, и бороться с улыбкой стало решительно невозможно.       А вот интересно, она мне зачет-то поставила?..

***

      Мы не виделись — и не переписывались — почти два месяца, но ожидаемая тоска не спешила накрыть меня с головой. Периодически, блуждая в одиночестве по родному городу, я ловила себя на том, что мысленно разговариваю с Агатой Евгеньевной, но это почему-то не отзывалось горечью, напротив, было странно умиротворяющим. Как будто внутри себя я совершенно точно была уверена, что очень скоро увижу ее снова и смогу вот так же, без стеснения и неловкости, говорить с ней на самом деле.       Два месяца без нее подействовали на меня странным образом. Я заметила, что стала намного спокойнее, перестала дергаться от каждого шороха и наконец-то начала нормально спать. Мысли больше не метались хаотично в голове, складываясь в размытые и неясные образы, — и я смогла, кажется, разобраться в том, что на самом деле к ней чувствую.       А потом она написала.       «В какую экспедицию ты едешь?»       Да, вот так запросто. Как будто виделись в последний раз не два месяца, а два часа назад.       Сердце колотилось как безумное, когда я отбивала ответ.       «Неужели хотите присоединиться?»       «Есть возражения?»       Интересно, вот этот вот раздавшийся в пространстве восторженный вопль действительно принадлежал мне? Хорошо бы нет, но других дур, поехавших на почве влюбленности в прекрасных преподавательниц древнегреческого, поблизости не наблюдалось.       «Ну, Вы не очень похожи на человека, который готов месяц спать на камнях и мыться в речке, а в половину шестого утра идти разрывать склепы, » — признала я, рассчитывая непонятно на что.       Не напишет же она, в самом деле, что готова терпеть эти лишения ради моих прекрасных глаз? Тем более — я покосилась в сторону зеркала, чтобы убедиться, что ничего особенно прекрасного там все еще не отражается, — глаза, увы, были самыми обыкновенными.       «Уговорила, не поеду».       Кажется, у меня из легких выбили весь воздух — и перекрыли доступ к нему на все эти бесконечно долгие секунды, пока она продолжала набирать новое сообщение.       «Так какая экспедиция?»       Мне срочно потребовалась луна, потому что выть, даже от полноты чувств, на солнце — как-то неэстетично.

***

      В экспедицию я приехала, ни на что особенно не рассчитывая и даже не переживая по этому поводу — в конце концов, опыт показывал, что ненормированный рабочий день и тридцатиградусная жара мало способствуют душевным терзаниям.       Первые два дня я запланированно не терзалась.       А на третий, вечером, возвращаясь с моря, увидела подъехавшую к воротам лагеря машину и вышедшую из нее женщину.       Сердце болезненно сжалось. В сумерках, да еще со своим отнюдь не идеальным зрением, я могла различить только силуэт, и замерла на месте, боясь подойти ближе и обмануться. Женщина медленно огляделась и вдруг резко повернулась ко мне — блеснули очки — и стала смотреть на меня, чуть склонив голову набок. «Она не носит очки, » — напомнила я себе, но тревожно-радостное чувство не отпускало. Она не носит очки, но сколько раз ее рука в характерном жесте тянулась к переносице, неловко замирала, не найдя привычную дужку, и растерянно, по инерции поправляла волосы? В любом случае, вот так стоять на месте было глупо — и я, стараясь выглядеть беззаботно, пошла к лагерю. С каждым шагом очертания становились все четче, и вскоре я убедилась — это действительно она, с ее безупречной осанкой и затаившейся в уголках губ насмешкой. Я подумала, что, наверное, выгляжу донельзя нелепо в своих огородных шлепанцах, старом купальнике и намотанном вокруг бедер полотенце; а вслед за этим пришла мысль, что на мне непристойно мало одежды, и от этой мысли бросило в жар.       — Здравствуй, — она как будто нарочито медленно оглядела меня с ног до головы, и я некстати вспомнила, что и вместо волос у меня что-то вроде гнезда, да еще и мокрого.       — Добрый вечер, — непринужденно ответила я, думая о том, как бы технично провалиться под землю.       И мысленно отвесила самой себе пощечину. Почему бы Агате Евгеньевне не увидеть меня раз в жизни настоящей, ну и что из того, что зрелище неприглядное? Я и не обязана в десятках километров от цивилизации носить узкие юбки с белыми блузками, а если ей это не нравится, это совершенно не мои проблемы. Я вскинула голову и спокойно посмотрела в серые глаза.       — Вы с палаткой? Пойдемте, я покажу, где можно поставить. Объясняя ей устройство лагеря, я окончательно успокоилась, почувствовав, что инициатива впервые с начала нашего общения оказалась полностью в моих руках. Это было приятно-волнующе, как будто мы поменялись ролями, и смена ролей меня более чем устраивала, потому что позволяла наконец реализовать настойчивую потребность заботиться об Агате Евгеньевне. Периодически я увлекалась настолько, что с неудовольствием замечала в своем голосе покровительственные нотки; сразу же старалась их гасить, но, судя по насмешливому взгляду спутницы, получалось у меня не слишком хорошо.       За несколько дней Агата Евгеньевна настолько влилась в жизнь экспедиции, что никто не смог бы предположить, что это ее первый подобный опыт. Она не жаловалась ни на ранний подъем, ни на примитивный быт, ни на физическую работу. Я испытывала странную гордость по этому поводу, и быстро перестала тревожиться за нее. И зря. Кровавые мозоли на узких ладонях и пальцах, почти до верхней фаланги, я заметила случайно. Не отдавая себе отчета, перехватила ее запястье и притянула ближе, разглядывая казавшуюся сплошной рану.       — Давно? — спросила я и не узнала свой голос — он прозвучал хрипло и как-то страшно.       — Четвертый день, — она пожала плечами, как будто показывая, что не собирается относиться к этому серьезно, и я чуть не зарычала.       — Четвертый день. В условиях почти полной антисанитарии. Вы, с практически отсутствующей кожей на ладонях, беретесь за чертов черенок лопаты и чертовы восемь часов его не выпускаете? — очень спокойно уточнила я, но в ее глазах метнулось странное, неясное выражение, тут же вытесненное привычной насмешкой.       — Браво, Станислава Игоревна, прямо-таки как первоклашку отчитали. Родителей вызывать будете или ограничитесь замечанием в дневнике? — ядовито спросила она.       Я прикрыла глаза и мысленно досчитала до десяти, потому что очень хотелось сказать что-то наподобие «лично выпорю». Агата Евгеньевна почти никогда не обращалась ко мне по имени, и теперь, когда она сделала это таким насмешливо–официальным образом, это… будоражило. Будоражило и навевало весьма интересные образы, которые я спешила загнать куда-нибудь на периферию сознания, чтобы даже случайной мыслью не бросить тень на ее светлый лик. Иронично, но да, ее образ по какой-то причине был для меня неприкосновенным даже на уровне подсознания.       — Ждите здесь, — коротко попросила я, — схожу до палатки и вернусь.       На перекись и бинты в моих руках Агата Евгеньевна посмотрела без малейшей приязни, но не сказала ни слова, пока я тщательно промывала каждую ее ладонь, только шипела сквозь зубы. К заживляющей мази она отнеслась более благосклонно, а когда я, проложив поверх ватные диски, тщательно перебинтовала обе руки, выдохнула с явным облегчением.       — По правде говоря, этот присохший песок был достаточно неприятен, — как бы невзначай призналась она, разглядывая бинты, а мне снова захотелось зарычать.       — На ночь надо снимать, чтобы подсохло, а утром перевязывать снова. И в следующий раз с подобным… или не с подобным сразу идите ко мне.       — Да, мой генерал, — она насмешливо сверкнула глазами, и я, поддавшись порыву, быстро коснулась губами ее запястья чуть ниже линии бинта.       Она вздрогнула, но не стала вырывать руки, только посмотрела на меня долгим внимательным взглядом. Наверное, под таким взглядам рыцари бросаются грудью на вражеские копья, а студенты - на учебники.       А потом она ушла, и впоследствии ни разу не напомнила об этом инциденте.