Феникс

      В комнате, которую они сняли, имелось две кровати. Феникс, успевший переодеться в обычную рубашку и штаны, занял место у окна и потому лег спать одетым, ведь в щели дуло. Китцу забрался под одеяло, оседлал его ступню, и оставалось надеяться, что утром не придется сдирать с нее паутину. Илари молча наблюдал, пока Феникс снимал с себя всю дамскую амуницию, затем вытащил из сумки сорочку и напялил ее.       — Не один я ношу бабское шмотье, — хмыкнул Феникс.       — Это мужская. Я немного поиграю перед сном? — спросил Илари, и получив согласный кивок в ответ, достал из футляра свою дудку.       Феникс перевернулся на бок и приготовился слушать нечто фривольное, что обычно исполняли дамочки на вечерах музицирования. Но мелодия, порожденная флейтой, продрала его с затылка до пяток, как прохладный утренний туман, какой бывает в низине у реки ранним летом, когда солнце еще висит за горизонтом, но верхушки деревьев уже золотятся в ожидании. Феникс не относил себя к сентиментальным людям, и если бы его любимую убил недруг, он бы не стал оплакивать ее тело, а прежде отрубил бы голову тому, кто это сделал. Да и потом бы не стал. Он никогда не пожалел ни об одном своем поступке, считая, что если он так сделал, значит, так было нужно. И никто не смеет осуждать его, потому что никогда не окажется на его месте. Он не заглядывался на цветочки, не восхищался пением птичек и звездами, и прочей лабудой, но тут его пробрало, как сказал бы дед, до кишок. Он вспомнил как охотился в бескрайних степях, где только ветер гуляет, вспомнил заброшенный под кровать в королевской спальне лук, и к горлу подкатила тоска. Повернувшись, он собирался заткнуть дудочника, разбередившего душу, но не смог оторваться от его лица, пока тот не оторвался наконец от своей дудки. Илари был прекрасен в своем акте творения, это был чистый, незамутненный переживаниями экстаз, лицо у него было такое одухотворенное, как на картинах великих художников. И бабская рубаха, открывающая сверху точеные ключицы и шею, а снизу длинные стройные ноги, ему шла. Смотреть на него в этот момент было немного неловко, точно он сидел обнаженным.       — Что это? — спросил Феникс, когда Илари опустил руки с флейтой.       — «Одинокий пастух» Джеймса Ласта, — ответил тот. — Тебе это ни о чем не говорит, это… малоизвестная личность.       — Прекрасная вещь, — вздохнул Феникс, отворачиваясь.       Правда, уснуть после такого внутреннего потрясения оказалось не так просто, и спокойное, мерное дыхание Илари только сбивало. Его, говоря честно, испугали мысли о том, что Илари настолько красивый, пугало даже малое допущение того, что дудочник привлекателен физиологически — конкретно для него. Провертевшись в безуспешных попытках заснуть, Феникс в итоге оказался на боку и уставился на спящего Илари. И охренел, потому что дудочник дрых похабнее любой вернувшейся с ночной работенки продажной женщины — изогнувшись так, что оголилось плечо в вырезе сорочки, согнув ноги в коленях и раздвинув их. Это Феникса возмутило больше всего.       — Вот шлюпка! — фыркнул он, отворачиваясь.       Однако осознание того, что Илари дрыхнет в такой бесячей позе, подкинуло его в кровати спустя минуту, и он, аккуратно распрямив сначала одну ногу дудочника, затем вторую, накинул сверху одеяло. Китцу, которого он слегка пнул, укладываясь обратно в кровать, куснул предупреждающе за большой палец, и Феникс наконец провалился в беспамятство. Утром, побрившись перед треснувшим зеркалом, он сказал расчесывающему гриву Илари:       — Ты всегда спишь так, будто тебя ебал полк солдат?       Илари, проведя гребнем еще раз, откинул волосы за спину:       — Мне говорили, что я во сне такая лапочка. Бывшему нравилось.       — Давай без подробностей.       — Боишься, что у тебя встанет?       — Боюсь, что после такого не встанет уже никогда.       Илари закатил глаза, Феникс снова фыркнул.       Завтрак заказали в комнату, поскольку есть медленно и красиво Феникс не умел, и леди, за раз уплетающая двойную порцию омлета с овощным салатом и бутербродами с рыбой привлекла бы в общем зале ненужное внимание. После завтрака, спустившись вниз, Феникс посмотрел на ожидающий экипаж с унынием, ведь ехать в нем предстояло еще не один день.       — Что ты, дружок, — ухо обдало горячим шепотом. — Медлить нельзя, приключения сами не приключатся.       Илари, улыбаясь, погладил его задницу под юбками, и Феникс, рассудив, что при всем дворе отвечать ему любезностью на любезность будет глупо, произнес сквозь зубы:       — Будешь нарываться, натравлю паука.       Илари, убрав руку, отступил на шаг, но улыбаться не перестал.       Йоланди, трофей виконта Минкейского, привезенный тем из крайне занимательного и опасного путешествия, проснулся к вечеру от раската грома. В герцогстве зимние грозы не бывали редкостью, проходили они всегда без дождя, но шуму наводили знатного. Иногда появлялись шаровые молнии, но тоже — редко.       За окнами висела голубоватая вечерняя темень. Йоланди потянулся, выгибаясь, завел за ухо мешающую прядь, посмотрел в потолок, вспоминая, как вчера дополз до постели, а потом, вспомнив, резко сел, откинул плед и нашарил внизу, под ногами, брошенный халат. Накинул на голое тело и побежал вниз, к обустроенному в бывшей оранжерее жилищу Толстушки, которая вот-вот должна была окотиться. Увидел сначала сидящего в кресле у входа Марса, затем очертания спящей за стеклом лигрицы, и вздохнул с облегчением. Зверь за время проживания тут привык к хозяину дома и иногда даже позволял войти внутрь и погладить себя.       — Все спокойно, мог бы еще поспать, — сказал Марс, увидев его, и протянул руки.       Йоланди, прошлепав по камню босыми ногами, приблизился и сел к нему на колени, обнимая руками за шею.       — Простудишься, — нахмурился Марс, который одет был подобающе погоде, да еще накинул на плечи подбитый мехом плащ.       — Знаешь, у нас там, в пещерах, камина не водилось. Легкого холода я не чувствую, — проговорил Йоланди. — Он же не такой жуткий, как у той старухи в кладовке… Как ты думаешь, сколько еще?..       — Мне кажется, что сегодня. Она весь день не пьет и ходит из угла в угол. Ветеринар обещал прийти к утру.       — Кто?       — Лекарь для животных.       Забравшись руками под халат, Марс провел горячими ладонями по пояснице, потом развернул Йоланди лицом к себе и сжал обе ягодицы разом. Взгляд у него поплыл — заводился он всегда быстро и умудрялся заводить Йоланди одним выражением своих странно-пронзительных в такие моменты глаз. Йоланди, начинающий замерзать, вздрогнул не только от того, что озяб.       — Все, пошли в дом, — сказал Марс, поднимаясь вместе с ним и не давая слезть. — Обхвати меня ногами, так удобнее.       Закрыв дверь, ведущую на террасу, а следовательно и в оранжерею, Марс усадил его на тумбу у входа, скинул плащ. Прошедшая с подносом мимо служанка мельком глянула на растрепанного полуголого Йоланди и зашагала быстрее.       — Я есть хочу, — сказал Йоланди, замечая знакомый блеск в глазах Марса.       — Я тоже голодный, — ответил тот, касаясь его шеи губами, и он забыл, что хотел добавить, однако продолжения не последовало, поскольку рядом раздалось знакомое:       — Мерзкие мужеложцы! Средь бела дня, как не стыдно!       Йоланди, запахнув халат, соскочил с тумбы и показал Брину средний палец. Тот, выпучив свои и без того большие глазищи, протянул:       — Марс, заинька, чему ты его учишь? Фу, плебей!       — Зачем приехал? Опять что-то надо? — усмехнулся Марс, у которого некромаг на правах лучшего друга перетаскал половину личных вещей и предметы мебели впридачу: Ханне, его новоявленной супруге, приглянулось трюмо из красного дерева и несколько зеркал в золоченых рамах, а новобрачным виконт отказать не мог.       — Не зачем, а почему, — сказал Брин, как показалось Йоланди, встревоженно. — Мне в последнее время сны снятся странные, хотел уточнить…       Что именно он хотел уточнить, они так и не узнали, поскольку даже сквозь двойные двери донесся рев из оранжереи. Брин открыл рот от изумления — или от изумительного ужаса — и осекся, а потом ломанулся следом за Марсом. Когда он сунул голову в оставленную открытой дверь, Марс стоял рядом с развалившейся на подстилке лигрицей — Йоланди гладил ее по голове, и она порыкивала уже жалобно.       — Что нам нужно делать? — спросил Марс, и это было больше похоже на мысли вслух. — Вет… Лекарь придет не скоро.       — Я видел, что при родах надо набрать теплой воды в емкость и принести чистые полотенца, — сказал Брин. — Эх, жалко Граф остался дома, он меня всегда вдохновляет на умные мысли!       — Зачем нам вода и полотенца? — спросил Йоланди, который, касаясь массивной головы лигрицы, чувствовал ее страх и одновременно готовность к тому, что должно свершиться.       Лигрица шибанула хвостом по полу, зарычав громче, Марс отскочил, а Брин, уже убегая к выходу, сообщил, что он за тряпками. С ведром воды и полотенцами он явился спустя полчаса, и к этому моменту будущая мамаша уже не рычала, а только тихо мяукала, точно жалуясь. Йоланди, которому передался ее страх, посмотрел на Марса совершенно беспомощно.       — Господа, мне кажется, у нее какие-то трудности, — сказал Брин, наклоняясь и заглядывая туда, где должно было открыться производство котят.       — Это естественный процесс, здесь могут быть трудности, — подтвердил Марс, усаживаясь на корточки и тоже заглядывая туда. — Возможно, ей нужно немного помочь, это ведь первые роды, она может умереть, если…       — Так помоги! — воскликнул Йоланди, и Марс, вздохнув и вытерев внезапно повлажневшие ладони о штаны, сел ближе.       Когда его руки испачкались в бурой жидкости и из кошачьих глубин начал появляться комок такого же неопределенного цвета, Брин ахнул и приложил руку ко рту. Лигрица, лежа головой на коленях Йоланди, открывала беззвучно пасть, пока Марс не поднял перед собой шевелящийся комок.       — Теперь что? — спросил он, и Брин произнес:       — Надо приложить к груди, приложить к груди!       — К какой из? — засомневался Марс. — У нее двенадцать сосков! Зачем так много?       Чуть позже, когда котята стали появляться сами, стало ясно, зачем, поскольку родилось их ровно столько же. Вылизав всех и сожрав белесый послед, лигрица лакала воду из ведра, новорожденные присосались к сиськам, а Йоланди с дурацкой улыбкой и отсутствующим видом смотрел на копошение. Марс, тронув его за плечо, покачал головой и повернулся к Брину, который вытирал пот со лба кружевом манжет.       — Так что ты рассказать хотел?       — Я? — точно очнувшись, произнес тот. — Ерунда, не бери в голову. Баба какая-то зубастая мне снилась, один в один сучка Нашего Величества. Ты не знаешь, у него есть родня?       — У Мурены? — Марс попытался вспомнить. — Вроде есть, в Некроземлях. Но где мы — и где они. Пойдёмте лучше выпьем, у меня до сих пор руки дрожат.

***

      Мужчин она презирала. Потому что все плохое, что происходило в ее жизни, было связано с ними: ребенком ее продал в рабство родной отец и старшие братья, те, что били и насиловали ее уже там, на корабле, плывущем в Мирамису, тоже были мужчины, и за борт ее бездыханное, как они думали, тело, бросили тоже они.       — Хорошо, что подохла, — сплюнул под ноги один из них. — Кто б ее купил, такую уродину!       Только море приняло ее с радостью, и она, умирая, тоже думала, что туша проплывающей над ней зубастой твари, превосходившей ее размерами в пару-тройку раз и прозванной рыбаками барракудой или, по местному, сфиреной, станет тем последним, что суждено ей увидеть. Пасть, полную мелких острых зубов, что будет разрывать ее плоть. Но некромагия, живущая в ее костях, решала иначе, и потянулась к этой подводной уродине, вынимая из нее жизнь.       Спустя несколько дней ее нашли у скалистого острова проплывающие мимо рыбаки.       — Ты кто? Баба? Мужик? — спросили, когда она поднялась в лодку.       Темные, в синий отлив, волосы неприятно липли к шее и лопаткам, она отвела их и с лица и оскалилась — мужики перестали ухмыляться, пялясь на ее плоскую грудь и узкие бедра, все еще покрытые синяками.       — Я — Сфирена. Дайте что-нибудь поесть.       Рыбаки поклонялись тому же богу, что и многие в Некроземлях, и жрец объяснил ей, что это ее предназначение — выполнить его волю, когда настанет пора. Только вот прошел не один десяток лет и она совсем перестала ждать, когда в харчевню одного из рыболовецких городков, где она сидела со своей командой после трех месяцев барахтанья по волнам, завалилась пестрая компания.       — О, Богиня, если я сейчас не нажрусь до поросячьего визга, то свихнусь точно! — воскликнул, проходя мимо, рыжий неизвестный.       Для всех неизвестный. Но она его знала. И ждала.