В твоих глазах я видел му́ку

       Поддержка и верность — два фактора, которые в той или иной ситуации могут спасти жизнь. И пока кости сводит от болезненного воспоминания перекошенного от боли лица друга, Какаши борется с желанием снять маску и растереть лицо ладонями. Эти ребята уже не первые, кто даже не задумывается о том, чтобы предложить связанному другу обед. Девчонка и двое парней, все как один сидят по разным сторонам и избегают зрительного контакта, словно загнанный в клетку скот. Хатаке дергано засовывает потрепанную книжку в карман штанов и выскакивает из кустов, пугая новоиспеченных генинов. Ненадолго, ведь хмурый, тяжелый взгляд ясно дает понять, что ничего хорошего сенсей сказать не собирается.        — Вы провалили экзамен, — джонин говорит ровным голосом, бескомпромиссно и холодно. — Отправитесь обратно в академию и пройдете курс еще раз.        Мальчишка с растрепанными светлыми волосами буквально готов взорваться от негодования, подскакивая на ноги и с вызовом смотря на мужчину. У него кровь молодая и горячая, вероятно, сначала делает, а потом уже думает. Юка это сразу замечает в своем сокоманднике и не сказать, что это приводит ее в восторг. Ей-то, в принципе, только на руку, что команде номер семь не удалось сдать экзамен у Хатаке Какаши, знаменитого копирующего ниндзя. Не они первые, не они последние.        Какаши обводит взглядом команду детей. Взрывной мальчишка с задатками лидера, которому не хватает только холодности ума и рассудительности; слабое звено — второй паренек, слабый и нелюдимый, который и оказался привязанным к столбу. И девчонка, которая с самого начала не была заинтересована в экзамене. Какаши это сразу заметил, она не сторонилась своих сокомандников, но взгляд ее абсолютно пустой и какой-то знакомо печальный. Что она вообще тут делала?        — Это еще почему? — Марко упирает руки в бока и дергает подбородком. — Объясните, почему вы никому не даете сдать этот дурацкий экзамен?        Обида, удушающая и липкая, расползается по телу, кружа голову. Парнишка готов хоть сейчас броситься на Хатаке, в итоге опять выйдя проигравшим, только его это вряд ли остановит. Марко выпячивает грудь, стреляет искрами из глаз, потому что до слез не хочется отставать от сверстников, торча еще один год на уроках в академии.        — Ты знаешь, что в мире шиноби те, кто нарушают правила, считаются отбросами? — спокойно взглянув на Марко, задает вопрос Какаши. В груди пекло отчего-то ощутимее, чем всегда, расползалось по венам, будоража старые раны. Хатаке просто никогда не сможет смириться. Дождавшись утвердительного кивка мальчугана, он продолжил. — Запомните, шиноби, предавший своих друзей, хуже отброса.        Те слова на всю жизнь отпечатались на задворках сознания Юка, временами она специально возвращалась в этот день, прокручивая фразу, сказанную сенсеем. Тогда Какаши показался ей устрашающим, мрачным и невероятно сильным. Вряд ли бы ее мнение изменилось сейчас, но в те юные годы, он произвел на нее неизгладимое впечатление. Такегава никогда не станет ниндзя, для нее это было известно еще с первых разговоров о поступлении в академию шиноби, но эту фразу и образ сенсея она бережно хранила.        Марко пинает камень, бурча себе под нос что-то нечленораздельное, пока Юка вместе со вторым молчаливым членом команды плелись позади. Все трое были уставшими и раздавленными.        — В академии все жалуются, что у этого Какаши невозможно сдать экзамен! — парень сопит, раздувая ноздри. — Почему мне достался именно он.        Единолично, эгоистично и абсолютно плевать, что вместе с ним провалилась и вся команда. Хатаке ведь не просто так все это делает. Возьми бы на себя лидерскую позицию, сплоти команду, и они обязательно бы сдали тест, стали полноценными генинами. Вместо этого все гордо вздернули подбородки и отвернулись, вынужденные теперь позорно возвращаться в академию.        Светлые мечты о миссиях были растоптаны в одно мгновение, возвращая в суровую реальность. Юка прижала к груди руки, размышляя каким образом она должна признаться отцу, что провалила экзамен и что не собирается возвращаться в академию. Господин Такегава был страшен в гневе, что сам дьявол. Его строгие методы воспитания сделали из старшего сына первоклассного шиноби, который был даже принят в АНБУ, чем отец не мог не гордиться. Юка же, как прямая наследница клановых техник, по его мнению, беспрекословно должна была идти стопами старшего брата и стараться быть даже лучше.        — Не сдала? — сдвинув брови на переносицу, повторяет мужчина с густой, местами седеющей, бородой, возвышаясь над Юка.        Та стыдливо опускает взгляд в пол, кусая губы и боясь, что наступающий яростный шквал снесет ее худое тельце на острые скалы. Отец не церемонится, не чурается отвесить смачную оплеуху за самые незначительные промахи, что уж говорить о подобном. Она подвела его, стала позорным пятном на идеальной картине семьи Такегава. Вторым, после матери, конечно же.        — Я не хочу быть шиноби, — перебирая пальцами подол своей футболки, тихо произносит Юка.        Злость туманит мужчине взгляд, а кровь закипает в жилах. Он буквально из последних сил сдерживается от того, чтобы не приложить дочь головой об стену. Такегава уважаемый род, лучшие в своем деле, старший сын тому пример, а сейчас младшая вот так просто смеет говорить ему такие вещи. Кеиго Такегава, нынешний глава клана, хватает девочку за подбородок, заставляя смотреть ему в лицо, темные глаза были полны нескрываемой ненависти. Юка точная копия своей матери, те же смоляные волосы, зеленые глаза и эти дрожащие губы, признающие его силу и власть над ней. Она боится гнева отца, но и терпеливо выполнять долг крови не может, воротит от нужды становиться ниндзя — пушечным мясом.        — Видеть тебя в своем доме не хочу, дрянная девчонка. — сквозь зубы выплёвывает мужчина. — Ты обязана мне всем, и вот как ты отплачиваешь? Позоришь наш род своим жалким существованием.        Юка нисколько не ранят подобные слова, только бы ими все обошлось. Кеиго с отвращением отшвыривает от себя девочку, играя желваками и борясь с желанием придушить ее. Дело ведь не только в проваленном экзамене и глазах, так похожих на глаза бывшей жены, а в этой слабости, нежелании взбираться на самый верх, занять высокий чин и смотреть на всех сверху. Это просто выводит господина Такегава из себя. Пальцы сами смыкаются на тонкой шее дочери, дергая ту на уровень собственных горящих безумием глаз.        — Ты точная копия своей матери, такая же бесхребетная и слабая, — Кеиго кривит губы, пока ребенок в его руках дергался, точно выброшенная на берег рыба.        Мужчина разжимает пальцы, и пока Юка откашливается, скрючившись на полу их дома, скрывается в полумраке. У него другие дела, которые не ждут отлагательств, но перед этим Такегава необходимо успокоить нервы горячительным напитком, который обжигающей амброзией потушит пламя и сотрет зеленые глаза из памяти.        Тишина коридора слишком неестественная при таком быстром сердцебиении, от чего Юка не может пошевелиться, только жмется к стене. Этот ненормальный абсолютный страх перед мужчиной, которого она звала отцом, разъедал ее изнутри, гнал подальше от чужих мечт и из родного дома. Юка оставляет только записку, на идеально застеленной кровати старшего брата, где корявым почерком сообщает, что направляется в Шики — небольшую деревушку близ океана. Там бабуля, которая примет ее любой, ласково обнимет и пообещает, что все обязательно наладится, даже если это гнусная ложь. Юка этого более чем достаточно.

***

       Ощутимый морской бриз, вкупе с палящим солнцем изрядно преображали человека как внешне, так и внутренне. За четыре года жизни в Шики, Юка приобрела забавные веснушки и яркую, словно то самое солнце, улыбку. Спроси ее, счастлива ли она в данный момент, девушка вероятней всего улыбнулась и согласно кивнула. Над душой не нависали тяжелые тучи, а будущее представлялось спокойной и размеренной жизнью в деревушке на побережье.        Юка скидывает широкополую шляпу и подставляет лицо легкому ветерку, который беззастенчиво заигрывает с её вьющимися на концах волосами. Утро в этом месте начинается чуточку позднее с громкими криками чаек и ленивым потягиванием ароматного кофе на веранде бабушкиного дома. Госпожа Мико, бабушка Юка по материнской линии, имела свою швейную мастерскую, к сожалению, внучка не разделяла таланта к этому ремеслу, но отлично справлялась с работой в кафе, чуть ниже по склону.        — Пришло несколько писем, — задумчиво перебирая конверты, протягивает старушка. — Одно от твоего отца, — Мико встревожено поднимает на нахмурившуюся девушку взгляд мутно-зеленых глаз, протягивая письмо. — Юка, тут черный конверт.        Такие использовали в одном из случаев, когда сообщали о смерти родственников. Сердце девушки сделало кульбит, а пальцы похолодели. Только-только закончилась эта чертова война шиноби, только-только жизнь начала возвращаться в свое привычное русло и, видимо, только сейчас удалось опознать все те горы трупов, что полегли на поле боя. Но хуже всего было то, что Юка знала, чье имя она увидит на бумаге. Не отца, который в последние годы занял место правой руки дайме страны Огня, а брата, который, как способный шиноби, наверняка, стоял в первых рядах, исполняя свою роль ходячего трупа.        От этой невыносимой безысходности захотелось тут же разбежаться и сигануть вниз с обрыва.        — Син мертв, — одними губами шепчет Юка, теряя связь с реальностью, желая забыться в этом всеобъемлемом чувстве пустоты.        Последний раз, когда она видела Сина, был четыре года назад прямо перед ее проваленным экзаменом. Они как всегда позавтракали, не обменявшись и парой фраз, и только перед самым выходом старший брат коротко пожелал ей удачи. Юка склонилась над столом, бегая глазами по строчкам, исписанным идеальным, каллиграфическим почерком отца, который сообщал, что ей следовало бы проявить хоть каплю уважения к семье Такегава и приехать в Коноху. Не для того, чтобы попрощаться с братом, так как тело его было настолько истерзанным и изуродованным, что и хоронить нечего.        — Ох, как же так? — схватившись за сердце, вздрагивает госпожа Мико. — Как же так-то? Такой ведь молодой и сильный, Юка! — женщина качает головой, прикрывая рот ладонью.        Сильный. От этого не просто воротило, хотелось выблевать внутренности. На кой им эта сила, если они все равно мрут, как сранные мухи? Син ведь был невероятно способным шиноби, ловким, прекрасно владеющим клановыми техниками, а теперь все, что они могут — это закопать пустой гроб.        — До Конохи три дня пути, — обмахиваясь платком, начинает женщина, — выйдешь сейчас, переночуешь в рёкане по дороге, а там повезет с погодой и дойдешь быстрее.        Юка вздрогнула, выпуская из пальцев черные листы и поднимает на бабулю очумелый взгляд. Насыщенно зеленые глаза с застывшими в них слезами, полностью обезображенные от фатальной пустоты в них. Слова не хотят покидать горло, словно наждачка раздражая слизистую. Вернуться в Коноху? Туда, откуда она так стремглав бежала?        — Ты не пойдешь со мной? — тихо и как-то испуганно спрашивает Юка.        Мико качает головой, накрывая подрагивающие пальцы внучки своей морщинистой ладонью. Скорее небосвод обрушится на эту бренную землю, нежели она снова встретится с человеком, который уничтожил ее дочь.        — Ты сама знаешь, что с моими ногами мы будем добираться не меньше недели, дорогая, к тому же, вряд ли я смогу спокойно смотреть в глаза твоему отцу, этому дьяволу во плоти, — старушка качает головой, выражая крайнюю степень сочувствия. Мол, прости, но с этим дерьмом ты должна разобраться сама, потому что я за себя не ручаюсь. — К тому же, я видела Сина раз в жизни, только когда он родился, мальчишка всегда был с отцом.        — Но он ведь твой внук! — Юка сжала зубы, чувствуя, как возвращается это давно забытое чувство страха перед человеком, который превратил их дом в настоящий ад. — Мы можем попросить, чтобы нас взяли какие-нибудь торговцы с телегами. Доберемся не больше, чем за четыре дня.        Женщина мягко качает головой и сильнее сжимает пальцы внучки. Дело ведь не только в этом. И Юка это прекрасно знала, просто мастерски игнорировала их огромную проблему. Так было легче, чем погрязать в темноте и самокопании каждый день, легче было оградиться и делать вид, что все хорошо.        — Юка, кто-то должен остаться с твоей мамой, — Мико вздыхает, устремляя свой взгляд на раскинувшуюся деревушку, что понемногу оживала с тем, как лучи осеннего солнца начинали припекать макушки рыбакам. — Ты сама это понимаешь.        Понимает, но принимать не собирается. Мать сейчас не более, чем овощ, который и базовых потребностей самостоятельно выполнить не могла. Юка больше не старается вернуть ей ясность ума и втолковать, что она ее дочь, она живая девочка с бьющимся сердцем, а не потрепанная годами плюшевая кукла, которую женщина не выпускала из рук. Бабушка хмурит брови и мягко уводит внучку из спальни своей дочери, видя, как последняя начинала волноваться. Юка плачет по ночам, но со временем просто прекращает заходить в комнату матери без веской на то надобности.        — Ладно, — тихо и абсолютно обреченно.        Плотные шторы, которые не давали яркому солнечному свету проникать в спальню, слегка колыхались из-за сквозняка, созданного открытой дверью. Женщина с некогда густыми длинными волосами, цвета вороньего крыла, безучастно смотрела в сторону приоткрытого окна. Там кипела жизнь, смеялись дети и спешили на работу взрослые, только ей это все было чуждо, непонятно и навевало панику. Худые, ссохшиеся пальцы сжали мягкое тельце, укачивая, пока губы напевали старую колыбельную.        — Мам, — Юка присаживается у изножья кровати, привлекая внимание женщины. Та удивленно моргает и фокусирует взгляд на гостье, чьи черты лица ей были абсолютно незнакомы. — Ты помнишь Сина?        Что-то в груди Такегавы Ханы, когда-то первой красавицы, изящной и воспитанной девушки, шевельнулось, отозвалось приятным, теплым чувством, тут же смешиваясь с пустотой. В затуманенных зеленых глазах так и не вспыхнул огонек узнавания, оставляя юную Юка как всегда ни с чем.        — Это твой сын, — девушка вздохнула, перебирая края цветастого пледа, который сшила бабуля специально для своей дочери, у которой из-за болезни постоянно мерзли ноги. — Твой старший ребенок.        Хана хмурится и прижала к груди куклу, будто защищая, пока умиротворенное лицо принимало враждебный вид. Так было каждый раз, как Юка пыталась заговорить с ней о прошлом, о том, что эта женщина так невыносимо желала забыть.        — Я уеду ненадолго, — оставив бесполезные попытки, Такегава поднимается и подталкивает одеяло матери. — Останешься с бабулей.        Ответом ей стало тихое напевание все той же колыбельной, Хана, более не заинтересованная в гостье, нежно воркует над куклой, будто та взаправду была живым ребенком. Юка замерла, наблюдая за этой, в какой-то степени, жуткой картиной. От женщины, которую она помнила из своего детства не осталось и следа.        Юка не помнит, как собирает дорожную сумку, не помнит, как прощается с бабулей и обещает той не задерживаться в проклятой Конохе не дня дольше, чем нужно. Ей тошно, ведь приходится покинуть любимую деревушку и направиться на запад. В голове проносятся воспоминания о том времени, когда все пошло по наклонной, смешивая краски, оставляя только красную для крови и черную для ненависти. Юка знает, что там впереди ее не ждало ничего хорошего, Коноха для нее это боль и разбитые мечты.        Чем дальше от Шики, тем погода становится хуже, сначала усилился колючий ветер, который яростно срывает желтые листья с деревьев, а потом и вовсе начинается холодный ливень. Как-никак осень в деревушке на побережье особо не отличается от летних дней, мог только воздух стать прохладнее. Юка к этому привыкла слишком быстро, люди, вообще, ко всему хорошему привыкают быстро. Холодный воздух отрезвляет, дает возможность осознать произошедшее, обдумать все. В планах девушки никогда не было пункта: возвращение в Коноху, скорее она бы перебралась в другую страну, еще дальше от своего прошлого. Но смерть старшего брата была сродни лютому снегопаду в августе. Казалось абсурдным, что настолько способный шиноби, как Син, полег жертвой кровавой войны. Юка смахивает капли с лица, останавливаясь, чтобы перевести дух, как никак, но последние годы ее ежедневное расписание не включало тренировки.        И все же, как и предположила бабушка Мико, уже к вечеру следующего дня Такегава стоит напротив главных ворот деревни, скрытой в Листве. Внутри что-то неприятно шевелится, заставляя неосознанно вцепиться в ворот походной куртки. Юка передергивает плечами, делая глубокий вздох и ступая в кипящий жизнью муравейник. Люди вокруг галдят, толкаются и спешат по своим делам, заставляя девушку нервничать еще сильнее. Как же все-таки отличается неспешная жизнь на побережье от этой вечной суматохи. Юка нашаривает рукой свой, заметно исхудавший после ночи в рёкане, кошелек и принимается пересчитывать купюры, надеясь, что ей хватит на отдельную комнатку. Вариант, чтобы вернуться в родной дом, был отметен ею практически сразу же. Юка и дня не выдержит в обществе отца, не теперь, когда его ненависть, наверняка достигла своего апогея.        Неприятный толчок и сильное чужое тело заставляют девушку испуганно отпрыгнуть назад, чудом не врезавшись в еще одного нерадивого пешехода. Такегава вскидывает удивленные глаза, тут же неосознанно охая и выдавая:        — Сенсей?        Парадоксально, но за прошедшие годы Хатаке Какаши, человек, который некогда, косвенно, но спас Юка, абсолютно не изменился. Только повязка более не скрывала его шаринган, даже для такого гения, как копирующий ниндзя, война не прошла без следа.        — Извини, я зачитался и не заметил тебя, — помахав книгой в зеленой обложке, мужчина улыбается одними глазами.        Юка смущенно переступает с ноги на ногу. Не помнит или не узнал? Как никак, но из двенадцатилетней несуразной девчонки, она выросла, изменилась, отрастила волосы, не мудрено, что Хатаке не признал в ней свою несостоявшуюся ученицу.        — Ничего, я тоже под ноги не смотрела, — замахав руками, виновато улыбается Такегава.        Какаши хмыкает и переводит взгляд за девушку, будто что-то обдумывает. Юка, смущенная ситуацией, нерешительно хватается за лямку рюкзака и уже собирается попрощаться и двинуться дальше, но джонин ее обрывает.        — Ты приехала на похороны брата? — серые глаза, ничуть не уступающие грозовым облакам, сужаются, вглядываясь в лицо девушки.        У Хатаке так-то идеальная память на лица, имена, все же профессия обязывает. Да и слышал он краем уха о смерти Сина, все же Такегава Кеиго имеет высокий чин, а после войны, так вообще занял место правой руки дайме страны Огня. Пусть Какаши мало волновали судьбы детей, которые не смогли сдать его экзамен, он помнит лица всех.        — Ну, да, получила письмо от отца, — замявшись, отвечает Юка. — Думала, вы меня не узнали.        Слишком грустные у нее глаза, Какаши еще тогда давно обратил на это внимание, абсолютно печальные, такие, что аж горечь на языке чувствовалась. Зеленые, будто листва по весне, но совершенно не такие, как у Сакуры. Черт его знает, почему это так отпечаталось в черепной коробке Хатаке, может потому что эта солнечная, яркая улыбка, так сильно контрастировала с этим ледяным взглядом.        — Тебя провести? — обычная вежливость, ни более, ни менее. Какаши, хоть и не долго, но был ее сенсеем.        Юка странно дернула плечом, объясняя, что собирается просто снять комнату на пару дней, при этом старательно пряча глаза и молясь, чтобы Какаши не задавал вопросов. Объясниться она вряд ли бы смогла, даже если бы захотела. А Хатаке до страшного понимающий, по этим ужимкам улавливает, что стоит только согласиться и предложить довести до знакомого, который сдает квартиры. Да и, откровенно, Какаши плевать, не его это дело лезть в жизнь чужого ему человека. Чем меньше общего у них было, тем больше расстояние. Привязанности точно у него не в приоритете. Хатаке слишком многих потерял, слишком много боли пережил, чтобы элементарно улыбаться и грести из этого дерьма к свету. Так зачем ему добровольно играть в эту русскую рулетку?