Страшная сказочка про любовь

Не то чтобы Румпель это планировал. Он относился к Виктору Франкенштейну с интересом, который сам доктор мог бы назвать научным, и некоторой симпатией. Он вовсе не желал ученому неуспеха: во-первых, иметь союзника в другом мире неплохо и Тёмному, никто не знает как повернётся жизнь что может понадобиться в будущем; во-вторых, хотя Румпельштильцхен поддразнивал доктора, говоря о превосходстве магии над наукой, цена, которую приходилось платить за магию, напрягала и его самого. Но оказалось, что наука требует не меньше. Румпель не знал точно, как случилось так, что усадьба учёного сгорела дотла, а его самого обвинили в убийстве собственного отца. Они с Джефферсоном обнаружили учёного запертым в местной каталажке. Обгоревший и безучастный, Виктор не раскрывал подробностей и не просил помощи, однако и отказываться от неё не стал. Румпель, обострённым чутьём Тёмного почувствовавший отчаяние, обосновавшееся в сердце доктора, счёл, что всё сложилось как нельзя лучше. Теперь он выступал уже не в качестве просителя или заказчика, а в качестве благодетеля — не зря Виктор Франкенштейн при первой встрече окрестил его филантропом. Теперь Франкенштейн уже так его не называл, уж таковы эти людишки: чем меньше могут предложить, тем больше ерепенятся. — Я не понимаю, Штильцхен, какой для меня смысл находится в вашем Волшебном Лесу. — Зачарованном, — поправил маг. Франкенштейн кивнул: — В Зачарованном, — и умолк, уставившись в окно. Даже комнаты не осмотрел, принял ключи от дома, как должное. А между прочим, Румпель это жилище придирчиво выбирал, и даже пошёл на одну не слишком выгодную для магии сделку, чтобы заполучить его для доктора. — А какой вам толк находится в том подземелье, из которого я вас вытащил? — Тоже никакого, — отвечал Франкеншетейн с мертвенным спокойствием. — Эта тюрьма покомфортней, но для меня она тоже тюрьма. Здесь нет ни доступа к библиотеке, ни лабораторной базы, я не смогу здесь продолжать свои исследования, а значит моё пребывание здесь не имеет смысла. По крайней мере, для меня. Румпель покачал головой: — У нас тоже есть и лекари, и университеты… — И ещё во время своего прошлого пребывания здесь, я убедился, что они малосостоятельны. Наука в вашем мире находится в зачаточном состоянии. Румпельштильцхен скрестил руки на груди и скорчил скептическую рожицу и, подражая степенной манере Виктора, нарочито медленно подошёл к окну и даже выглянул в него, словно пытаясь понять, что такого интересного мог разглядеть снаружи близорукий доктор. Как и ожидалось, ничего интересного там не оказалось. Виктор оставил эту маленькую пантомиму без какого-то внимания, продолжая сверлить взглядом одну точку. Пожалуй, вывести этого малого из равновесия не так уж и просто, — с невольным сочувствием подумал Румпель и — так и быть — продолжил разговор в серьёзном тоне: — Господин Франкенштейн, я готов доверится вашему суждению в этом вопросе, тем более мне самому приходилось задумываться об этом. Чем больше в мире магии, тем меньше там развита наука. Но так же верно и обратное. Так вот, по моим расчётам, всего лишь через каких-то полгода этот мир исчезнет, и мы окажемся там, где магии нет вовсе. А значит у вас будут шансы продолжить исследования. Франкенштейн наконец проявил какое-то подобие интереса и удостоил собеседника взглядом. — И что позволяет вам делать подобные прогнозы?.. Даже если… — врач на время замолк, точно что-то подсчитывая про себя. — Подобные шансы довольно эфемерны… И что если. Что вы попросите у меня взамен? Румпель качнулся на каблуках: — Я бы сказал, что мне достаточно вашего доброго расположения и готовности к дальнейшему сотрудничеству, но, к сожалению, есть еще кое-что. Вы помните вашу пациентку? — Конечно. И, господин Штильцхен, я хотел вам сказать… — У неё есть компаньонка и служанка, на этот счёт вы можете не беспокоится, — перебил Румпель. — Но перед тем, как наш мир исчезнет окончательно, я буду вынужден отбыть туда, где мне необходимо быть, чтобы всё пошло как надо… — Штильцхен, — совершил ещё одну попытку вставить слово Франкенштейн. — … И мне было бы спокойнее, если бы эти месяцы Белль побыла под вашим присмотром. — Маг закончил свою речь и резко переспросил: — Вы что-то хотели сказать? — Я не знаю… — начал Франкенштейн заново и осёкся, подбирая слова: деликатность была не очень ему свойственна, но тема разговора требовала проявить такт. — …Не знаю, кем вам приходится эта женщина. Жена она ваша, сестра, или у вы заботитесь о ней по другим причинам… Мне самому недавно удалось совершить подобную операцию в моём мире, и хотя этот опыт можно назвать успешным… Не обманывайтесь, девушка никогда не будет прежней, и нет никаких гарантий, что личность, которая формируется в ней сейчас, хоть когда-нибудь совпадёт с личностью той Белль, которую вы помните. Возможно, со временем… — Довольно, — перебил его маг и, отвернувшись, исчез, даже не в клубах багрового дыма, как случалось это прежде, а просто, так, словно его здесь никогда и не было. Впрочем, ключи от дома по-прежнему лежали на столе, как и мешочек с монетами, выделенный магом на обустройство.