Этюд в медных тонах

      Море — теплое и сатиново-нежное качнулось раз, второй, осыпало брызгами радуги и пены, лазурным шепотом коснулось плеч и рук. Словно бесконечное поле гиацинтов или незабудок или, возможно даже льна, качающееся под взмахами птичьих крыльев.       Я зажмурилась, потянулась на песке, ощущая кожей впивающиеся капли прозрачного янтаря и круглые пестрые морские стёклышки, зевнула прогоняя дневную дремоту и приподнялась, опираясь на руки. Уизли валялся рядом — безмятежный и трогательно сонный на пушистом багрово-золотом полотенце. На ласковое касание губ к щеке что-то буркнул, взмахнул рукой в попытке поймать возмутительную нарушительницу спокойствия в крепкие объятия, но я лишь с усмешкой увернулась.       Море звало меня.       Манило сверкающим горизонтом, солёным привкусом на губах и криками острокрылых алебастровых чаек, бархатным нефритовым теплом вод и перламутровыми ракушками между плоских камушков. Море пахло свободой и свежестью, окутывало отголосками треплющихся где-то далеко далеко белоснежных парусов.       Оно игриво коснулось босых ступней жидким хрусталем, лизнуло коленки и откатилось обратно, чтобы как любопытный пёс, забывший, что уже давно не является щенком, нахлынуть с новой силой, сбивая с ног, оглаживая лицо и шею трепетным касанием.       Море было мне радо. Или же я так хотела думать. Но необъяснимое счастье бурлило во мне, словно недавно проснувшийся вулкан, вырывая звонкие смешки и фырканье, когда турмалиновая вода в очередной раз пробиралась под тонкое светлое платье.       — Не знал, что здесь водятся русалки — мурлычет возмутительно сухой Фред, склоняясь над полулежачей мной. В сияющих небесных глазах, в его позе и речи звенит нежность — тихая и мягкая, как кашемир. Я притворно вздыхаю, давлю так и рвущуюся на губы улыбку и цепляюсь за чужую лодыжку холодными пальцами:       — Целых две!       Уизли валится в мокрый песок молча и с немым укором, нежность сменяется на горячий азарт и мы несколько минут барахтаемся совсем по-детски, с дурацким хохотом, пока море не накрывает нас примиряющей волной. А после, сквозь капли на ресницах я вижу его лицо и от переизбытка эмоций со смехом прижимаюсь к его телу, касаюсь губами чужой ключицы и замираю, ожидая ответа.       Белое тонкое платьице мокрое насквозь и совершенно прозрачное. Уизли дышит чаще, щёки его раскраснелись от нашей борьбы и он смотрит, смотрит и смотрит…а потом наконец-то касается. Отводит сначала мешающие пряди волос, обеими ладонями обнимает лицо, гладит большими пальцами скулы и на пробу прижимается на короткий миг своими губами к моим, чтобы тут же отстраниться.       — Соленая, — хрипло усмехается и я невольно проверяю сама, мазнув языком по нижней губе. И правда соленые… Взгляд у Уизли становится совсем шальной, прищуренный и тяжёлый, чужой пульс отдается в ладонь быстрыми ударами.       Он касается ещё раз, в этот раз куда дольше, сминая медленно, даже слишком, мои губы своими. Широкие ладони скользят с лица на шею и ниже, ласкают чувствительные, едва зажившие после солнечных ожогов плечи, невесомо стаскивают ремешки ткани, обнажая грудь и следуют дальше, перейдя с рук на рёбра, трогая, сжимая, гладя.       Фред ловит первый рваный вдох губами, руки его меняют месторасположение, находя себе пристанище на спине, тянут платье ещё ниже и длинные тонкие пальцы проходятся по позвонкам, давят на поясницу. Сажает моё разомлевшее тело на свои колени, чтобы было удобнее, утыкается холодным носом в шею, проводя от челюсти и до ключиц и злопамятно кусается в ответ. Давно стоит слагать от гриффиндорской мстительности страшные легенды…       Пляж пустой, полуденное солнце греет наши макушки, играет на воде пёстрыми бликами, воздух пахнет бризом, сладкими цветами люпина, раскинувшегося вдоль всего холма неподалеку и немного корицей. Уизли гортанно стонет, трётся, чтобы быть ближе, волосы его мягкие-мягкие под моими пальцами и вокруг ни единой души.       Неплохой, пожалуй, отпуск в этом году…