Его Прелесть

Свадьба празднуется в родовом поместье. Чимин одет в самые дорогие ткани. Его белоснежная шелковая рубашка расшита перламутровым бисером, серебряные пуговицы и запонки добавляют блеска. Чимин выглядит потрясающе. Его кожа медовая, зачастую осуждаемая высшей аристократией, на белом фоне выделяется и притягивает взгляд. Ему немного затемняют веки, подкрашивают ресницы и сердцевинку губ. Затягивают камербанд , подчеркивая тонкость талии, и помогают надеть брюки клёш из летящей ткани. Чимин смотрит на себя в большое зеркало, выхаживает по комнате, репетируя. Идеально прямая спина, корпус немного назад, обязательно показать изящную шею и покрасоваться бедрами. Они у Чимина не сильно пышные, но достаточно мясистые, чтобы на них обратили внимание. Брат Чимина был достаточно юн, выходя замуж, и не лишен еще подростковой угловатости. Чимин напротив успел обзавестись изгибами, приятными взгляду. Он знает, что Юнги в почете у императора за воинские заслуги, и Чимин уже сейчас ждет, когда их пригласят ко двору на какой-нибудь праздник. Чимин станет воистину прекрасным украшением своего мужа. — Пора. Мечты Чимина вмиг разлетаются беспокойными мушками, и он немного вздрагивает, наполняясь волнением. А что, если он споткнется? А что, если от нервов лишится чувств? Или не сможет, как полагается, произнести клятву. Стыд-то какой будет... — Ну же, Чимини, не заставляй жениха ждать. Матушка подходит ближе и поправляет Чимину непослушную косичку, выскользнувшую из прически. Волосы у Чимина не слишком длинные, он не пожелал отращивать длину ниже подбородка, но даже так ему смогли заплести множество косичек, разных по толщине, и закрепить гребнем на затылке, открывая полностью лицо и лоб. Чимин кивает, глубоко вздыхает и выходит из своей комнаты, а потом и из дома. Ему помогают забраться в карету, и кучер тут же трогает. Вплоть до самой церкви Чимин сжимает руку матушки потными ладонями и время от времени выпускает воздух через рот, пытаясь успокоиться. Сил и смелости ему придает отец, когда крепко берет под руку и ведет к венцу. Чимин чувствует его силу и старается соответствовать. Он всегда подражал отцу. Пытался быть стойким, быть опорой своей семье. И пусть Чимин не отличается физической силой, но компенсирует это большим количеством занятий и дисциплиной. Поэтому волнения оказываются напрасными. Чимин смотрит Юнги в глаза, видит серьезный, уверенный взгляд и произносит клятву без запинки. Слушает такую же в ответ и принимает легкий поцелуй в щеку. Юнги, видимо, решает не смущать своего молодого супруга. А потом начинается торжество. Чимин веселится так, будто последний раз в своей жизни.

***

Первое, что Чимину не нравится, когда он оказывается у Юнги, это собственная комната. Она холодная, слишком пустая и серая. Чимин тут же распахивает окна, пуская теплый осенний воздух, и оглядывается на Юнги. — Я ведь могу здесь... Хозяйничать? — спрашивает с запинкой. — Конечно. Чимин возвращает назад свою уверенность и расплывается в улыбке. — Тогда нужно перетянуть мебель. Добавить ковры и картины. — Зачем? — Как это... — Чимин осекается и пожимает плечами, — Чтобы было красиво. Здесь слишком неуютно. — Бесполезное расточительство. — Ты ведь сказал... — Я распоряжусь, чтобы постелили ковры и принесли больше одеял. Здесь холоднее, чем у вас. Не помешает утеплить. Ковры и покрывала можешь выбрать самостоятельно. Этого хватит, чтобы усмирить омежью суть. — Омежью суть? — Чимин переспрашивает, не понимая, чего в нем больше, возмущения или недоумения. — Именно. Омежья суть, с непомерными и по большей части бесполезными запросами. — Ты неправ! — Не дерзи. Чимин втягивает воздух, упирает руки в бока, прям как его матушка, и делает полушаг, выводя корпус вперед для большей значимости. — А ты не будь мужланом! В моей семье к омегам всегда прислушиваются, потому что за уют и тепло отвечаем мы! — Ваша семья на грани банкротства, прелесть. Поэтому я прошу тебя закрыть свой рот и больше не говорить со мной в подобном тоне. Ты больше не в своем доме. Но несмотря на опасный лед в глазах супруга и приказной тон, Чимин еще долго не может закрыть рот, ловя им воздух и не понимая, как ему лучше поступить. А самое главное, как безопасней. Потому что Чимин вдруг сразу вспоминает былую неприязнь и даже ощущает легкий страх, однако продолжает храбриться.

***

В этот же день Чимин выбирает изумрудное покрывало и ковер темнее на тон. Он бы хотел что-то более яркое и светлое, но выбор оказался ограниченным. Зеленый же достаточно глубокий и насыщенный, поэтому Чимин останавливается на нем. А еще ему дарят пару масляных картин местного деревенского художника и просят быть молодого господина добрым и снисходительным. Чимин подарку радуется и обещает просьбы исполнять. В этот же день он распоряжается украсить стены полученными пейзажами. И теперь, смотря на луг усеянный цветами и дивной красоты водопад, он представляет себя посреди густого леса, окутанного запахом смолы и свежести. Чимин даже хочет отпустить обиду. Юнги человек служивый, и, по слухам, женат не был. Он, наверное, просто не знает, как иначе. Если всю жизнь махать саблей и видеть много смертей, зачерстветь легко. Но Юнги зовет его прелестью, а значит, не всё потеряно. Чимин, как хороший супруг, должен просто сгладить острые углы и разбавить строгость нежностью. Чимин вспоминает свои мечты о прекрасном муже, накладывает этот образ на Юнги и размышляет, с чего стоит начать. Возможно, приказать нарвать цветов, пока не все увяли. Заполнить дом ароматами, а ещё выгнать угнетающую тишину музыкой. Чимин —хороший омега, он уделял достаточное время музицированию. Пианино его постоянный спутник, и голос весьма недурен. Он обязательно оживит это поместье. Чимин улыбается своим мыслям и продолжает строить грандиозные планы. Продолжает до самого ужина и даже после, когда возвращается нервный мандраж. Это будет их первая ночь. И на нее Чимин тоже возлагает надежды. Поэтому к себе он отправляется чуть раньше, чтобы подготовиться. Но уже через полчаса спускается на первый этаж, чтобы уточнить одну недостающую деталь... — А где другие омеги? — Какие? — Которые мне помогут. Юнги встряхивает в руках газету и интересуется: — С чем тебе требуется помощь? Ванну должны были наполнить. Не хватает горячей или холодной воды? — Мне нужны помощники, чтобы подготовиться. Вымыть голову, расчесать, втереть в кожу масла... — Чимин не понимает, почему ему нужно объяснять такие деликатные вещи. — У тебя нет рук? — Есть. — Так воспользуйся. Чимин пользуется, всплескивает ими и, подойдя впритык, вырывает газету из чужих рук, зло комкая бумагу. — Послушай, ты взял в мужья высокородного омегу и хочешь содержать меня, как деревенскую шваль?! — Чимин почти рычит, но уже в следующий миг переходит на скулеж от крепкой хватки на запястье. — Не я тебя взял, мне тебя выгодно вложили с надеждой на дальнейшее сотрудничество — это раз. В этом доме никогда не будет посторонних людей дольше, чем того требует ситуация — это два. И деревенские омеги, как ты выразился, работают в поле и по хозяйству целыми днями, а ты даже себя помыть не можешь, так кто из вас шваль, а, прелесть? И Чимин готов поклясться, что это прозвище он отныне ненавидит.

***

Чимин не безрукий. Он просто привык к комфорту. Чимин натирает кожу мягкой мочалкой до красноты, вымещая злость на себе самом, и пытается сдержать предательские слезы. Раньше у него были помощники. И Чимин скучает по банным процедурам, когда ему массировали плечи и икры, перебирали волосы и развлекали разговорами. Чимин, может, не пашет в поле, не доит коров, но и бездельником его назвать нельзя. Просто он занимается тем, для чего рожден. А марать свои руки он не должен, не того поля ягода. Чимин смотрит на запястье с все еще не сошедшими отметинами и пытается успокоить дыхание, которое готово вот-вот сорваться от подступающих рыданий.

***

Чимин надевает тонкую белую сорочку и смотрится в большое зеркало. Ткань полупрозрачная, не скрывает гибкий стан, и Чимин алеет щеками. Он кусает губы и ходит туда-обратно по комнате. Ему бы по-хорошему расстелить постель. Подобрать красивую позу, чтобы смотреться привлекательно. Но Чимин не может сконцентрироваться на том, чему его учили. В какой-то момент он даже думает прыгнуть, как есть, в окно и бежать, пока не кончатся силы. А потом упасть на пыльную землю и замерзнуть до смерти, потому что если дни все еще теплые, то ночи значительно холоднее. Даже сейчас Чимин чувствует, как из открытого окна начинает тянуть сквозняком — бьет по голым ступням и щиколоткам так, что Чимин начинает терять чувствительность. Но окно все равно не закрывает, второй раз за день ловя себя на членовредительстве, и слышит шаги в коридоре, а следом скрип двери. — Не стоит оставлять окна открытыми. В отличие от деревенских, ты можешь легко простудиться. Чимин, забыв о красивых позах, прыгает с размаху на кровать и прячется за пуховым одеялом, высунув один нос. Юнги, бросив на него взгляд, хмыкает и проходит к окну. Плотно закрывает створки, а после разворачивается к кровати. Теперь уже более продолжительно смотрит, не сводя взгляда, прошивает им насквозь, так что Чимин начинает подрагивать. — Разжечь камин? Или трясешься от предвкушения? Чимин отрицательно качает головой. До родительского дома три дня пути, так что погода действительно различается, и Чимин чувствует, как стремительно холодает. Но все же недостаточно, чтобы он околел на мягкой перине под парой одеял. Второй же вопрос Чимин старается максимально игнорировать в своей голове. Потому что Юнги был слишком груб весь день, и это совсем неблаготворно сказывается на желании, но и ответить отказом нельзя. Может показаться оскорбительным. Потому Чимин просто наблюдает из своего укрытия. Юнги, в отличие от него, все еще одет. Но вещи отличаются от тех, в которых Чимин видел Юнги последний раз. Значит, он переоделся и тоже принял ванну. Это Чимин чувствует, когда супруг, не торопясь, подходит к боку кровати и, протянув руку, опускает одеяло чуть ниже его подбородка, а потом кладет ладонь на щеку Чимина, мягко проводя большим пальцем по скуле. Кожа рук пахнет свежестью и лавандовой отдушкой. Юнги всматривается в его лицо, давит ногтем на нижнюю губу, и, когда Чимин немного приоткрывает рот, Юнги усмехается и кивает. А потом одним резким движением вырывает одеяло и отбрасывает его в изножье. — Не смей закрываться, когда я прихожу. Чимин вздрагивает, но покорно опускает голову. В спальне он должен подчиняться, так заведено. Поэтому, когда Юнги приказывает встать, Чимин поднимается и, снова вздернув подбородок, терпит пока его ощупывают взглядом. А потом и руками, отчерчивая ширину плеч, узость талии и сжимая пальцы чуть пониже бедер. — Красивый. Чимин опускает взгляд. Он не знает, как ответить. Да и не хочет. Юнги далек от нежности, от ласки, и Чимину не по себе. Он мандражирует все больше, обуреваемый теперь не волнением, а страхом. И, не сдержавшись, даже издает тихий вскрик, когда Юнги заводит руку ему за спину, сжимает теперь ягодицы и слишком резко притягивает к себе вплотную. Обжигает лицо горячим дыханием, и Чимин чувствует животом его желание. Оно слишком явное, и даже ткань штанов не сглаживает. Чимин вдыхает слабый металлический запах, исходящий от Юнги, отмечает, что с каждым вздохом он становится все резче, и сглатывает. А потом вскрикивает чуть громче, когда Юнги подхватывает на руки и опускает на постель. Оставляя лежать, а сам выпрямляется и расстегивает рубашку. Чимин поздними ночами засиживался в библиотеке или, пряча книги под одеждой, проносил их в комнату. Книги были особого содержания. Заставляли Чимина краснеть и, затаив дыхание, сводить колени. А иногда, сгорая от стыда, представлять себя на месте тех омег, которые сгорали совсем от других чувств. И несмотря на то, что Юнги действует уверенно, грубовато и очень похоже на книжных альф, Чимин хочет оказаться как можно дальше. Он не готов, но он не может отказать. Так нужно, так правильно, так заведено. Он повторяет это, как мантру и сводит колени не от желания, а в защитном жесте, а потом снова не сдерживает вскрика и отползает по кровати назад. Юнги успел снять рубашку, и Чимин мечется взглядом по его груди и животу. Кожа испещрена шрамами, а сбоку под ребрами один совсем уж страшный. Багровый, неровный, выпуклый, и к этому Чимин тоже не готов. Он читал про упругий и подтянутый торс, про твердость мышцы и гладкость горячей кожи под пальцами, но про такое... про такое он не читал. И Чимин, продолжая с немым ужасом рассматривать мужа, не сдерживает слез, и они скатываются с уголков глаз. А потом все чаще и обильнее, потому что Юнги больше не теряет времени и смотреть больше тоже не дает. Он переворачивает Чимина на живот, вздергивает и после короткой подготовки берет сзади, не давая возможности обернуться или изменить положение. Держит крепко за талию и периодически сжимает ладонью шею у линии роста волос. Чимина придавливает к матрасу металлическим, солоноватым запахом и усиливающимися толчками. Перед глазами плывет. Чимину говорили, что первый раз по неопытности и с непривычки может пройти не очень гладко, что может быть больно, но Чимин не подозревал, что боль окажется особенной. Что не будет иметь никакого отношения к физической. И что она возрастет еще больше, когда Чимин независимо от своего желания орошит семенем простынь под собой, а Юнги спустит глубоко внутрь. А после уйдет почти сразу, оставляя Чимина рыдать в одиночестве.