Кагоме, кагоме

Солнце приближалось к полуденной черте, ярко отражаясь в лобовом стекле темно-зеленого автомобиля. Он гудел, грузно пробираясь по заросшей лесной дороге, напоминая собой неповоротливое насекомое, что впрочем полностью оправдывало его название — «Фольксваген жук». Сидевший за рулем мужчина неотрывно следил за дорогой, однако когда авто подпрыгнуло на очередной кочке, водитель бросил взгляд в зеркало. На заднем сидении спал мальчик-подросток с растрепанными светлыми волосами. На груди у него покоилась книжица в кожаном переплете, между страницами белел край почтового конверта. Водитель хмыкнул и вновь устремил взгляд на дорогу: если верить карте, ехать осталось чуть больше двух километров. Однако через пару минут автомобиль наткнулся на непреодолимое препятствие — поваленное дерево. Водитель заглушил мотор и выбрался наружу. Огромный ствол реликтового кедра был расколот на две части, должно быть ударом молнии. Водитель озадаченно нахмурился: древесина в разломе обуглилась и почернела, однако кое-где остались красноватые прожилки, нетронутые огнем. Они-то и озадачили его.Поворачивая голову то так, то эдак, он рассматривал странный рисунок, отпечатавшийся в самом сердце могучего дерева. Спустя мгновение по коже пробежал холодок: на сгоревшем дереве отпечаталось изображение кричащего в агонии человека. Лицо исказилось от невообразимой боли, а из глаз-щелочек словно бы текли кровавые слезы. Водитель как завороженный протянул руку к расколотому стволу, но тут раздался недовольный возглас: — Хияма! Какого черта ты там делаешь?! — Ничего, юный мастер! — Хияма резко обернулся и склонился в вежливом поклоне. — Просто осматривал упавшее дерево. — Проклятье, — проворчал подросток и сильно хлопнул дверью. — Придется идти пешком. — До приюта осталось недалеко, всего половина ри, — Хияма вытащил из-под сидения фляжку с водой. — Хотите пить? — Обойдусь, — блондин устало провел рукой по волосам. — Лучше дай сигарету. — Господин, вы и так слишком много курите, может следует… — Я тебе что, ребенок? — резко оборвал его мальчик. — Не забывайся, Хияма. Ты всего лишь слуга. — Как прикажете, — Хияма неслышно вздохнул и вытащил из нагрудного кармана пиджака пачку с сигаретами. Его молодой хозяин привычным движением вынул одну, после чего дворецкий услужливо чиркнул зажигалкой. — Идем, — произнес подросток после первой затяжки. — проводишь меня до приюта, а потом вернешься к машине. Не хочу чтобы кто-то из местных отбросов даже прикасался к ней. — Это маловероятно, мой господин, — Хияма натянуто улыбнулся. — Местные боятся приближаться к приюту, говорят, что это место проклято. Блондин никак не отреагировал на его реплику, стряхнул с папиросы пепел и, зажав под мышкой книжицу, направился к поваленному дереву. Жуткий оттиск на стволе он будто бы не заметил. Десять минут спустя заросшая тропа вывела их к заброшенному двухэтажному зданию. Некогда белая кирпичная плитка потускнела и осыпалась, а выбитые проемы окон зияли черной пустотой, словно глазницы в черепе какого-то мифического чудовища. — Господин Шпигель, вы уверены? Это место кажется каким-то… Хияма поежился. Он все еще не мог прийти в себя после расколотого кедра, а если вспомнить слухи, связанные с этим местом, становилось по-настоящему жутко. — Я не прошу тебя идти со мной, — блондин швырнул под ноги окурок. — Оставь мне сигареты и зажигалку и можешь идти. Я вернусь к сумеркам. — Но господин Аллен, что если там и правда что-то есть? — Что-то? — Аллен усмехнулся. — Ты веришь в призраков? Думаешь это призрак прислал мне письмо? — Я верю в вас, — слегка стушевавшись, пробормотал слуга. — В то, что вижу. — Тогда, тебе нечего бояться, — Аллен спрятал сигареты во внутреннем кармане жилета, и как бы невзначай коснулся висевшего на поясе короткоствольного пистолета. — Удачи вам, господин, — Хияма нервно улыбнулся, наблюдая за тем, как хрупкий с виду подросток приближается к покинутому зданию. Спустя несколько секунд его силуэт скрылся в дверном проеме. Хияма вздохнул и уже собрался повернуть назад к машине, когда вновь послышался легкий шелест листвы и среди него еле слышный смех ребенка.

***

За десять лет запустения коридоры старого детского дома оказались засыпаны сухими листьями и прочим лесным мусором. Однако ни бутылок, ни пустых консервных банок, — ничего, что бы указывало на присутствие здесь людей. Похоже местные и правда старались обходить этот лес стороной. «Суеверные ничтожества, » — фыркнул про себя Аллен и снял с пояса фонарик. Яркий лучик заскользил по белым стенам фойе, кое-где покрытым черной плесенью. Он помнил, как десять лет назад переступил порог этого дома, сжимая в ладони дрожащие пальцы самого дорогого для него человека. — Аллен, Линетт, не стойте в проходе, — строго выговорил им отец, на что Аллен лишь дернул плечом. Им обещали, что после Индонезии они вернутся домой, в Германию, однако отца вновь обязали работать в каком-то захолустье. И да, Аллен понимал разницу между жалкими лачугами индонезийцев и светлыми цивилизованными домами японцев. Но им все равно было не сравниться с величием столицы Рейха, по которой так скучала его сестра. — Доктор фон Шпигель! — в фойе появился худощавый мужчина в очках и кипенно-белом халате. Его каштановые волосы странно курчавились и торчали во все стороны. «Совсем как у еврея, » — подумалось Аллену, но он промолчал, поскольку на груди у доктора был приколот черный крест. — Здравствуйте, гер Штраус, — доктор Шпигель коротко пожал протянутую ладонь. — Надеюсь на наше плодотворное сотрудничество. — Конечно-конечно, — Штраус закивал головой словно китайский болванчик, но потом его глаза расширились. — Майн гот, близнецы! Это ваши? — Да, Аллен и Лилинетт, — представил детей Шпигель, одарив их взглядом полным гордости. — Чистокровные арийцы, будущее нашей страны. — Превосходные экземпляры, — Штраус слегка прищурил странные бесцветные глаза за стеклами очков. — Скажи-ка, Аллен, сколько тебе? — Четырнадцать, — буркнул Аллен, на что получил осуждающий взгляд отца. Ему не нравился этот похожий на еврея докторишка, не нравился этот дом, не нравилась эта страна. Он хотел уехать, и как можно скорее. — Славно-славно, — Шпигель же продолжал улыбаться, рассматривая близнецов с каким-то нездоровым интересом. — А ты милая, уже начала испытывать на себе бремя женственности? Линетт, до этого безмолвно наблюдавшая за разговором, испуганно вздрогнула и бросила на отца растерянный взгляд. — Боюсь, мои дети устали с дороги, доктор, — Леон Шпигель натянуто улыбнулся. — От Индонезии путь неблизок. — О, разумеется, — Шпигель вновь расплылся в улыбке. — Эй, Матако или как там тебя! Отведи фройлян и юнгер мейстера в их комнаты и позаботься, чтобы никто из детей им не докучал, понятно? — Да, сенсей, — невысокая полноватая японка в белом переднике медсестры слегка поклонилась и жестами попросила близнецов следовать за ней. — Хорошенько отдохните, я попрошу, чтобы ужин принесли в ваши комнаты, — напутствовал Леон, однако сын бросил на него полный ярости взгляд, а дочь лишь обиженно поджала губы. — Прелестные создания, — вновь поделился Штраус, как только близнецы поднялись на второй этаж. — Вы уже нашли для Лилинетт партию? — Она еще ребенок, — Леон вздохнул и смерил Штрауса холодным взглядом. — Думаю ей пока рано об этом задумываться. Как и о прочих женских проблемах, вы меня поняли, доктор? — Простите, гер, если я вас как-то оскорбил, — Штраус усмехнулся без всякого раскаяния. — Но вы ведь воспитываете дочь без жены? Тяжело вам должно быть приходится? — Я справляюсь, спасибо, — Леон начал уставать от этого разговора. — Мне бы тоже сменить одежду и немного освежиться. Здесь ведь найдется ванная?

***

— Не могу поверить, что он притащил нас в эту дыру! — Аллен рассерженно пнул лежащий на полу футон. — Спать на полу словно животное! Даже среди индонезийских крыс было не так ужасно! — Аллен, успокойся, — Линетт меланхолично расчесывала волосы. — Отец сказал, что это всего на пару месяцев. — Он всегда так говорит, — Аллен скрестил руки на груди. — Мы уже взрослые и сами можем отправиться домой. Я пропустил в колледже полгода, а ты… — Братец, — маленькая ладонь Линетт легла на его плечо. — Ты же говоришь это не только потому что скучаешь по Германии? Я ценю, что ты заботишься обо мне, но все хорошо. Давай представим, что это увлекательное путешествие? И нам будет что рассказать по возвращении в Берлин. — Ох, святая Линетт, — он покачал головой, стараясь скрыть свое смущение. — и откуда в тебе столько смирения? — Просто я не прогуливала уроки пастора Лихта, — Линетт улыбнулась. — Не хочешь прогуляться по окрестностям дома? Мне хотелось бы увидеть лес! Старая скрипучая лестница вела в подвальное помещение: некоторые ступеньки просели и сгнили, однако большая часть уцелела. Аллен без труда спустился вниз и коснулся темной огнеупорной двери. Раздался пронзительный скрип, и юный Шпигель оказался внутри архивной комнаты, где ученые хранили всю документацию. Аллен честно пытался читать, но взгляд то и дело возвращался к окну, следя сестрой, прогуливающейся среди сосен. Однако потом рядом с её изящной фигуркой появился какой-то оборванец в безразмерной пижаме. Часть его лица была скрыта бинтами, но Аллен без труда определил в нем японца, судя по всему, их ровесника. Едва сдерживая ругательства, Аллен выскочил за дверь, испугал своим топотом какую-то санитарку, и уже через тридцать секунд был на заднем дворе. — Аллен! — сестра встретила его сияющей улыбкой. — Это Кай, он попросил меня… — Руки убрал от нее, узкоглазый! — рявкнул юный Шпигель и что есть силы толкнул парня в плечо. Тот вскрикнул от боли и упал на землю, тараща на него глупые темные глаза. — Брат! Немедленно прекрати! — Линетт вцепилась пальцами в рукав его рубашки. — Он потерял зрение в одном из боев, и я просто хотела помочь ему вернуться в палату! — Это не твоя забота, Линетт, — отрезал Аллен прожигая японца ненавистным взглядом. — Не смей даже думать о помощи этим… Тут со стороны дома послышались детские крики: еще трое таких же оборвышей подбежали к упавшему Каю и помогли ему встать, а после также резво увели его назад. Линетт провожала их полными сочувствия взглядами, и Аллен вновь не выдержал. — Сестра, ты не должна проявлять к ним милосердие. — Но почему? — в её голубых глазах стояли слезы. — Ты говорил также и об индонезийцах, но ведь японцы — наши союзники. Все эти дети — жертвы войны, такие же как и мы. — Не смей ровнять нас с этим сбродом, — Аллен сжал губы в твердую полоску. — Если бы ты больше читала научных книг, ты бы знала, что… — Мне все равно, что об этом говорит расовая теория, — Линетт сморгнула слезинку. — Господь учит помогать всем страждущим. И наш отец тоже так считает, ведь он не просто так стал врачом. Аллен вздохнул и отвел взгляд. Милая, наивная Линетт! Она до сих пор верила в то, что доктор фон Шпигель ездит по концентрационным лагерям союзников как военный врач, стремящийся облегчить участь раненных. На деле же он был ученым на службе Вермахта, а все его пациенты назывались не иначе как подопытные. — Наша мама была истовой католичкой, отец — врач по призванию, — Линетт всхлипнула. — Так почему ты такой бессердечный? В следующий миг она бросилась прочь, но Аллен порывисто схватил её за руку. — Лин! — Отпусти меня, — прорыдала Линетт. — Я…не хочу больше с тобой разговаривать!

***

Подвал детского дома встретил его тишиной и спертым запахом плесени. Должно быть эту комнату и впрямь никто не открывал с тех самых пор, как ученых спешно эвакуировали отсюда после капитуляции Третьего рейха. Повсюду были следы паники: перевернутые стулья, сдвинутые к стене столы, но Аллена интересовал только гигантский несгораемый шкаф, стоящий в самом дальнем углу. Там должны были остаться все материалы и результаты исследований отца и его коллег. Отчеты об экспериментах, а также имена подопытных. Громко скрипнул вентиль, и дверь неохотно отворилась. Аллен окинул взглядом целую кипу документов, тяжело вздохнул и, зажав фонарик в зубах, взял в охапку несколько пухлых папок. Спустя пару минут содержимое сейфа было перенесено наверх: Аллен не собирался разбирать все эти документы при тусклом свете фонарика. Сложив бумаги на серый от пыли и времени пол, он притащил из подвала шаткий стул и, закинув ногу на ногу, погрузился в чтение. Дела с пометкой «неудача» сразу же откладывались в сторону. Его интересовали лишь успешные попытки создать то, что бездарные коллеги его отца называли эликсиром бессмертия. Хотя… Аллен поскреб ногтями голую коленку, торчащую из короткой штанины бриджей. Кто знает, может они были не такими уж профанами. Страницы многих документов пожелтели и стали хрупкими, должно быть отчеты печатались на второсортных листах, которые производили в Японии во время войны. Папку за папкой, страницу за страницей, Аллен просматривал старые архивы, но находил лишь отчеты о вскрытии умерших детей. Ни слова о эликсире бессмертия, ни одного упоминания об операциях на мозге. — Шайсе, — пробормотал он и отбросил в сторону очередной бесполезный файл. Вытащил из жилета пачку с сигаретами и нервно чиркнул зажигалкой. «Может они успели уничтожить все упоминания? — горьковатый дым защекотал легкие. — Чтобы избежать Нюрнбергского процесса?» Аллен глубоко затянулся, а потом раскрыл записную книжку в потрепанной кожаной обложке. На титульной странице значилось: «Собственность Леона фон Шпигеля». Между обложкой и первыми страницами был вложен простой белый конверт. Несколько месяцев назад Аллен получил странное письмо, пришедшее на имя его отца. Леон фон Шпигель уже не мог прочесть его — по причине простреленного виска. Однако Аллен вскрыл письмо и с тех пор не мог спать. Адресант указан не был, но адрес отправки — «Япония, префектура Симане». Внутри же был вложен тонкий лист бумаги, на котором была одна единственная фраза: «Кагоме, кагоме» Аллен вновь вдохнул в себя сигаретный дым и перелистнул страницу дневника. Это послание мог отправить только тот, кто был в курсе того, что семья Шпигелей провела в этом месте несколько месяцев. Однако большая часть были мертвы или заключены под стражу как военные преступники. Возможно кто-то из них уже освободился, но Аллен чувствовал, что письмо несет в себе какое-то скрытое послание. И отцовский дневник мог бы дать ему подсказку. Голубые глаза привычно забегали по строчкам: он помнил их практически наизусть. 11 марта 1945 г. Симане, Япония. Дети продолжают меня игнорировать, и я уже не знаю, как быть. Я не могу отправить их в Германию. Если слухи правдивы, к концу апреля враг достигнет столицы. Так что, легче перетерпеть их враждебность, чем скорбеть над их обезображенными трупами.  — Скорбеть, — Аллен хохотнул. — Как будто бы он был на это способен. Зато в исследованиях есть ощутимый прогресс. После череды неудач нам наконец-то удалось провести успешную операцию. Пациентка несколько раз оказывалась в состоянии клинической смерти, но потом её сердце снова заработало. Штраус был в восторге и уже собрался писать об этом доктору Менгеле. Я его осадил. Вдруг наш успех был лишь разовым? Нужно повторить эксперимент. — И почему об этом нет никаких записей, — Аллен в раздражении захлопнул дневник и окинул кипу старых бумаг обреченным взглядом. Красные ярлыки с датами совершенно не соответствовали записям его отца, года были чудовищно перепутаны и… Вдруг Аллен вздрогнул, схватил первую попавшуюся папку и раскрыл на последней странице, где значилось имя архивариуса. Некий Уэда Тоору — японец по происхождению и, конечно, он вел все дела согласно японскому летосчислению — годам правления императоров. — Хияма, твоя бы помощь тут пригодилась, — пробормотал Аллен, но вздохнул и вновь склонился над документами. Годы годами, однако месяцы и дни недели у них не отличаются. Солнце уже начало клонится к закату, когда Аллен отобрал нужный ему период — с начала марта по май 1945 года — время его пребывания в этом детском доме. Первая папка была посвящена той самой пациентке из записей отца. — Хац…уне? — прочитал Аллен с сильным акцентом, а потом в голове всплыло воспоминание об их первой встрече. — Доброе утро! — звонкий девичий голос совершенно не справлялся с немецким приветствием, и Аллен раздраженно поднял взгляд от книги. — Чего тебе надо? — Ты постоянно читаешь, — девушка смущенно улыбнулась. — Может сыграешь с нами во что-нибудь? — Играть? Я что похож на ребенка? — Аллен смерил японку презрительным взглядом. — Иди к своему племени и не смей больше меня беспокоить, узкоглазая. Круглое миловидное лицо девушки погрустнело, видимо последнее слово она слышала слишком уж часто. Аллен же совершенно спокойно продолжил чтение, и уже не видел как она и еще несколько детей из приюта собрались в круг и начали водить хоровод, напевая какую-то заедающую песенку. — Кагоме, кагоме… Аллен вздрогнул и вскинул голову, отрываясь от чтения. По коже пробежал рой неприятных мурашек, однако вокруг все было тихо. «Дурацкая игра, » — подумал он про себя и вернулся к файлу. В нем подтверждались слова отца о клинической смерти девушки по имени Хацуне Мику. При проведении операции её сердце останавливалось и вновь заводилось четыре раза. На четвертый она как будто бы вовсе пришла в сознание, но её усыпили сильной дозой эфира. Аллен же мог лишь представить через какие страдания прошла эта девушка, ведь очнуться и ощутить в своем мозгу иглы — участь незавидная. Тем не менее, девушка восстановилась и была даже адекватной. Аллен вспомнил, что потом видел её еще несколько раз: она продолжала играть с другими детьми, но к нему больше не подходила. 25 марта 1945. После успешной операции над пациенткой М. мы провели еще несколько попыток: над молодым солдатом, ослепшим во время газовой атаки, и девушкой, которая работала в полевой кухне. Оба чувствуют себя удовлетворительно. Остальные файлы подтверждали записи отца, лишь слегка расширяя их, дополняя научными данными. Следующими пациентами Штрауса и его коллег были: дочь местной швеи, раненная осколком снаряда, храмовая жрица с редкой мутацией — альбинизмом. Был даже сын одного из японских генералов, отправленный сюда на лечение. Однако большая часть подопытных состояла из девушек, и Леон даже объяснял почему. Штраус очарован идеями Менгеле, особенно его привлекают эксперименты с репродуктивной функцией. Он считает, что наиболее успешные экземпляры пациенток смогут стать первыми носительницами уникального гена бессмертия. Разумеется после того, как их оплодотворят. Донорами генетического материала, по его мнению, должны быть сами ученые. «Какая мерзость, — хмыкнул про себя Аллен. — отец никогда бы на такое не согласился». Он взял очередную папку, и там его ждало потрясение: отчеты о половых актах. Ощутив резкий приступ дурноты, Аллен откинул от себя листы и вновь взялся за сигареты. Хияма прав — привычка дурная, однако Аллен ничего не мог с собой поделать. С тех пор, как его тело перестало стареть, он чувствовал себя каким-то опустошенным. Или это случилось потому, что он потерял сестру? Аллен прикрыл глаза, стараясь хоть немного унять нервную дрожь. Он мог сколько угодно бравировать перед Хиямой, однако пребывание в этих руинах не могло на него не действовать. — Кагоме, кагоме… Навязчивая галлюцинация стала ближе, и он мотнул головой, отгоняя её словно муху. — И, что это за игра? — равнодушно спросил он, отпивая из чашки с чаем и слушая рассказ сестры. — Они называют её «кагоме, кагоме», — Линетт выглядела взволнованной. — Водящий становится в центр, а остальные берутся за руки и кружат вокруг него, напевая эту песню. Под конец он должен угадать, кто стоит за его спиной. Меня уже несколько раз выбирали! — Ты запоминаешь их глупые имена? — Аллен сардонически усмехнулся. — Ничего они не глупые! — Линетт насупилась. — А вот мое им кажется слишком сложным, так что они сократили его до «Рин-тян». А знаешь, как они зовут тебя? — Так они еще и меня зовут? — Аллен презрительно хмыкнул. — Вот радость-то. — Рен-кун, — Линетт просияла. — В переводе это значит — «лотос». Правда красиво? — Не вижу ничего красивого, — Аллен отставил чашку. — Линетт, лучше тебе не сближаться с ними, мы все равно скоро уедем. — Но мне тут так одиноко, — она подняла на него разочарованный взгляд. — Я же не могу весь день сидеть в комнате и читать заумные книжки. — Отец всегда говорит, что умному человеку никогда не бывает одиноко. — Ах, ну если так, — Линнет поджала губы и поднялась из-за стола. — Тогда оставлю тебя одного. — Линнет, перестань, я вовсе не… — он почувствовал себя уязвленным. — Ты же знаешь, что я всего лишь переживаю за тебя. — Благодарю, — Лилинетт бросила на него холодный взгляд. — Но впредь избавь меня от своей заботы. С этими словами она вышла из комнаты, а спустя несколько минут её светлое кружевное платье мелькало среди оборванных фигур обитателей приюта. «Если бы я тогда не сказал этих слов, — Аллен стиснул зубы, борясь со странным свербящим чувством в груди. — Она бы не потерялась во время эвакуации». Тут его взгляд упал на последнюю и самую толстую папку, но даты на ней также отличались: с 1943 по 1945 год. Ощущая странное волнение, Аллен открыл первую страницу и прочел: Проект «Лилит», разработка доктора Фридриха фон Штрауса. Далее текст пестрел какими-то непонятными символами и знаками, и лишь спустя несколько секунд Аллен узнал эти письмена — иврит. — Значит он неспроста был так похож на еврея, — усмехнулся Аллен и небрежно пролистал до самого конца. Он не мог прочесть это, да и не слишком то хотел. Однако в Штатах полно специалистов, которые легко переведут бредни безумного ученого. Аллен уже был готов закрыть папку, когда взгляд зацепился за немецкие записи. Несколько листов, исписанных мелким убористым почерком: видимо Штраус спешил, раз отказался от своей ивритской шифровки. «Уломать Шпигеля было непросто, но это оказалось быстрее, чем я думал. В конце концов, что такое любовь к детям, если потом его будет боготворить весь мир? Наше открытие изменит будущее всего человечества. До сих пор мы топтались на месте. Слепые, беспомощные словно котята. Теперь же «Лилит» озарит нас светом безграничного знания и вечной жизни!» Аллен судорожно сглотнул, ощущая как по пищеводу поднимается едкий страх. Ему не хотелось читать дальше, но глаза продолжали скользить по строчкам. «Как я и думал, дело было в генетике. В отличие от азиатов, тело «Лилит» просто наполнено ихором. Кровь, пот, половой секрет — все это доказательство торжества науки над сакральностью божьих творений. Лилит — первая жена Адама, после изгнания из Эдема осталась бессмертной. Так и моя Лилит — уникальна во всех отношениях. Однако это только начало. Сыворотка из спинно-мозговой жидкости готова. Настало время родиться Адаму». Горло сдавило спазмом, папка с шумом выпала из ослабевших пальцев. Аллен втянул в себя воздух, тело сотрясала мелкая дрожь. С первых строчек он был готов к тому, что узнает всю правду об эликсире бессмертия и о том, что сталось с его сестрой. Однако все оказалось гораздо страшнее. Штраус на пару с его отцом решили поиграть в богов и найти секрет бессмертия, а когда ковыряться в мозгах местных детишек стало слишком скучно, на хирургическом столе оказалась его сестра. Он же стал первым подопытным этой пресловутой сыворотки. Аллен опустил голову, ощущая странную тяжесть в районе солнечного сплетения. В ушах стоял неприятный гул, а после в голове вновь послышалась мелодия японской песенки. — Кагоме, кагоме… «Довольно, я ухожу, » — Аллен тяжело вздохнул, но тут справа от него послышался шорох. Он резко обернулся и ощутил как кровь стынет в жилах. С десяток темных фигур медленно приближались к нему, сужая круг. В сумеречной тьме здания их лица были едва различимы, но Аллен узнал грязно-серые одеяния, которые носили дети этого приюта. «Бред…они же все мертвы, » — эта мысль билась в сознании словно мотылек, пойманный в банку. — Это просто галлюцинация!» Однако в следующую секунду его горло сдавило словно удавкой. Аллен судорожно дернулся, а после сознание померкло.

***

Кожу обожгло холодным металлом, и Аллен сдавленно застонал. Виски разламывались от боли, перед глазами мелькали черные точки, однако было очевидно, что он еще жив. Спустя мгновение зрение сфокусировалось, и он рассмотрел потускневшую лампу, щедро увешанную паутиной. Еще через секунду до него дошло, что он привязан к операционному столу и совершенно обнажен. — Эй… — слабо произнес он, надеясь, что спятившие от экспериментов детишки подарят ему легкую смерть. Однако справа раздался шаркающий звук шагов, а потом перед глазами мелькнула бородатая физиономия. Аллен испуганно вздрогнул, но тут дикарь вытаращил свои странные бесцветные глаза и завопил: — Адам! — Адам! — вторил ему нестройный рой детских голосов, и Аллен в ужасе вжался в холодную поверхность стола. Руки и ноги были плотно зафиксированы ремнями, так что он едва мог двигать головой. — Адам, ты вернулся! — бородатый старик захохотал. — Как долго! Как же долго я тебя ждал! — Ты… Штраус! — Это имя уже в прошлом! Теперь я — мастер! — Штраус торжественно вскинул руки. — Создатель и бог новых людей — лилитианцев! Бессмертных и бесконечно прекрасных созданий! — Ты бредишь, старик, — Аллен слегка повернул голову. У стен операционной замерли те самые приютские дети. Их лица были пугающе безэмоциональны, и только глаза горели странным, неестественным светом: алым, синим, желтым, фиолетовым. — Твой отец говорил мне также, — Штраус отмахнулся. — Убеждал меня в том, что моя теория невозможна с точки зрения науки. Несчастный глупец, ведь все дело в вере. А когда он наконец-то поверил, я смог заполучить долгожданный сосуд для моей Лилит. — Ублюдки, — Аллен дернулся на столе. — Вы сделали это и с моей сестрой! Вы убили Линетт! — Линетт? — Штраус замолчал, словно припоминая. — А, эта крикливая девчонка, да? Помню, мы никак не могли усыпить её, она плакала и звала своего брата. Поэтому пришлось прибегнуть к вивисекции. Аллен вновь рванулся из пут, мечтая лишь о том, как перегрызет безумному ученому горло. Однако даже спустя десять лет кожаные фиксаторы впивались в кожу словно стальные. — Похоже сыворотка все еще неидеальна, — задумчиво произнес Штраус, будто бы вернувшись к образу доктора. — Твое тело перестало стареть, но оно все еще по-человечески слабо. Даже эти бастарды превосходят тебя во всем. Имеешь ли ты право называться Адамом? — Развяжи меня и посмотрим, — процедил Аллен. Гнев и ненависть сжигали его изнутри, полностью избавляя от страха перед безумным ученым и его прихвостнями. — Боюсь, ты не сможешь мне навредить, — Штраус растянул губы в улыбке. — Бастарды защитят меня, ведь я — их отец. Порой их жажду убийства сложно контролировать, но я справляюсь. — Что-то не верится, — Аллен покосился на ближайшего урода. Сквозь мотню грязных бинтов на него смотрели по-животному голодные глаза. — Они похоже голодны. — Голод им не страшен, как не страшны ни холод, ни жара, ни порох, ни сталь, — Штраус проковылял к хирургическому столику — послышался лязг инструментов. — Что ты задумал? — Аллен вновь повернул голову, с отвращением рассматривая толпу обезображенных детей. — Зачем я тебе нужен? — Ты — наше долгожданное спасение, — судя по голосу Штраус улыбнулся. — Без тебя существование Лилит не имеет смысла, ведь она была создана именно для тебя. — Что за бред ты несешь? — О, это не бред юнгер мейстер, — ученый повернулся к нему лицом, сжимая в пальцах хирургические ножницы. — Знаешь сколько раз я пытался зачать с ней дитя? Даже похитил несколько мужчин из местной деревни, но ничего не случилось. Лоно Лилит может принять лишь семя Адама — это истина, которую не могу изменить даже я. Именно поэтому я вызвал тебя сюда. — Так это ты… — Аллен едва не застонал. — Ты отправил мне то письмо?! — Я знал, что рано или поздно ты захочешь узнать правду о себе и о том, кем ты стал, — Штраус тонко улыбнулся. — И я тоже жажду узнать о тебе больше. — Что… — Аллен дернулся, но скальпель уже полоснул его по щеке. Острая боль опалила кожу, а после по скуле скатилась кровавая дорожка. — За десять лет инструменты слегка затупились, ты уж прости, — грязная ладонь с отросшими ногтями коснулась его шеи. — Но не волнуйся, у меня большой опыт в таких операциях. Всего пара часов, и ты станешь идеальным. — Нет… — Аллен задохнулся, к горлу поступила тошнота. — Лучше скорми меня этим тварям! — Скормить? Майн гот! Какое расточительство! — Штраус больно схватил его за волосы, припечатывая голову к холодной поверхности стола. — Будь хорошим мальчиком, Адам, и я сохраню твою арийскую красоту. Острый конец скальпеля вонзился в кожу, и Аллен закричал. Кровь заливала глаза, окрашивая мир в красный. Во рту появился отвратительный привкус железа и соли. Бастарды вновь затянули свою заунывную песню, и Аллен почти потерял сознание от боли. Вдруг звякнул скальпель: Штраус суетливо отошел куда-то в сторону. Аллену казалось, что он ослеп, но слух все еще был при нем. Безумный ученый бормотал что-то невнятное, но судя по интонациям, он был напуган. Внезапно его голос взлетел на пару тонов вверх: — Нет! Я вовсе не хотел этого! Я просто хочу сделать его идеальным! Стойте! Вы не можете! Прочь мерзкие отродья! Полный ужаса крик перерос в поросячий визг и смешался с громким урчанием, словно в операционной появилась стая голодных волков. Аллен порывисто задышал, ощущая целую плеяду запахов: мокрую и соленую кровь, тошнотворно-кислый смрад внутренностей, и чего-то еще. Кажется так пахло в католическом храме, который он посещал еще ребенком. Наконец-то стенания Штрауса прекратились, и Аллен вновь попробовал открыть глаза. Веки все еще застилала пелена собственной крови, но тут его лица коснулась влажная ладонь. Аллен вздрогнул, представив, что это кто-то из бастардов. Но если они разумны, может удасться с ними договориться? Собравшись с духом, он глубоко вдохнул и приоткрыл глаза. Темный силуэт подсвеченный сальными огарками свечей плавал перед ним словно в тумане, но Аллен сморгнул и едва сдержал вздох изумления. Линетт выглядела точно также как во время их последнего завтрака. Длинные светлые волосы струились по спине и плечам, а лицо напоминало мраморную статую. — Линетт, — прошептал Аллен, не в силах оторвать от нее взгляда. Услышав свое имя, она застенчиво улыбнулась и ласково погладила его по рассеченной щеке. А потом наклонилась над ним. — Лин, что ты… — Аллен вздрогнул, когда прохладный мокрый язык прошелся по глубокому порезу, слизывая кровь. Рана покрылась мурашками, но спустя секунду все прошло. — Как так? — Аллен повернул голову, стараясь рассмотреть свое отражение в потускневшей панели цинкового ящика для инструментов. — Совсем не больно. Вместо ответа Линетт мелодично рассмеялась и наклонилась к его лбу, чтобы залечить освежеванную часть головы. «Эликсир, » — вдруг понял Аллен, мужественно выдержав это испытание. — Как и писал Штраус, он в её теле». На какую-то долю секунды ему стало жутко, но потом тут же отпустило. Какое это имеет теперь значение? Они оба стали жертвами чудовищных экспериментов Рейха, хотя им прочили прекрасное будущее как граждан этой страны. Но теперь все их мучители мертвы, и никто больше не посмеет причинить им боль. — Линетт, — Аллен слабо улыбнулся. — Я так рад, что нашел тебя, я думал… Он удивленно моргнул, когда понял, что сестра его не слушает. Вместо этого она обменивалась короткими взглядами с другими детьми. Они уже прикончили Штрауса и сейчас столпились вокруг стола, разглядывая его с неподдельным интересом. Можно даже сказать плотоядным. — Лин, что происходит? Эй! — Аллен дернулся, когда сестра внезапно забралась на стол. — Стой! Её хрупкое с виду тело оказалось на удивление тяжелым, так что у него на мгновение сбилось дыхание. Но всего через секунду это стало наименьшей из его проблем, потому что грудь Линетт соприкоснулась с его собственной, а потом сестра прижалась к его губам. Аллен протестующе дернулся, во рту появилась странная вязкая субстанция. Запах ладана стал сильнее, а потом Линетт отстранилась. Он тяжело дышал, ощущая как по подбородку скатывается вязкая паутинка слюны. Тело бросило в пот, а в голове будто бы стучали барабаны. Однако даже они не могли перебить мотив той дурацкой детской песенки.  — Кагоме, кагоме, — детские голоса звучали чисто и нежно, словно это пели не бездушные бессмертные монстры, а хористы в воскресной школе. — Линетт, — прохрипел Аллен, ощущая как её тело скользит по нему словно змея. — Остановись. — Кагоме нака, но тори ва, — Линетт тоже присоединилась к хору, параллельно проводя пальцами по его животу. При чем действовала она с явным знанием дела. «Знаешь сколько раз я пытался зачать с ней дитя?» — раздался в голове голос Штрауса, и Аллен застонал. Линетт же восприняла это как знак и тоже начала тихонько постанывать, продолжая тереться о его все еще по-мальчишески угловатое тело. Он помнил сколько было проблем с тем, чтобы пойти в бордель и не вызвать подозрений у полиции. Тогда Хияма придумал приводить девушек в поместье, а потом и вовсе набрал целый штат прехорошеньких горничных, которые были только рады быть полезными в этом деле. Правда когда узнавали, что помощь нужна молодому господину, теряли весь кураж, отказываясь верить в то, что ему уже за двадцать. — Ицу ицу дэ яру? — прошептала Линетт, всматриваясь в его глаза. Когда-то у нее были точно такие же, но сейчас они горели странным, голодным огнем. Совсем как у бастардов, но то был голод иного рода. — Ёакэ, но бан ни, — она провела ладонью по его лицу, а потом раздался резкий треск — один из ремней-фиксаторов лопнул, разорванный хрупкими девичьими пальцами. Аллен судорожно сглотнул, а потом глухо застонал: Линетт насадилась на его стоящий член. Казалось абсурдным, что в такой ситуации он мог испытывать возбуждение, однако догадка пришла почти сразу: эликсир, который она влила ему в рот. — Цуру то камэ га субэтта, — пропела Линетт на выдохе и начала двигаться. Аллен шумно задышал, ощущая как по телу проносятся постыдные разряды удовольствия. Он не должен наслаждаться этим. Не в такой ситуации, и не со своей родной сестрой. Зачем они вообще это делают?! — Усиро, но сё мэн да рэ? — последняя строчка резанула по ушам, и Аллена осенило. — «Кагоме, кагоме?» — Хияма протянул ему чашку с чаем. — Конечно знаю, это детская игра. Водящий становится в круг и… — Принцип я знаю, — перебил его Аллен. — Что насчет смысла? Эта дурацкая песня, её мотив застревает в голове так, что я буду вспоминать её на смертном одре. Что это вообще значит? — Сложно сказать, у этих слов есть несколько значений, — Хияма задумался. — «Кагоме» — может значить: отверстие в корзине или клетке, но также и беременную женщину. Обычно дети спрашивают: «когда же выйдет птичка, сидящая в клетке?», но если обратиться к метафорам, возможно это и не птица вовсе, а нерожденное дитя этой женщины. — Плод, — поправил Аллен. — А вы как всегда циничны, господин. «Так вот, что им надо, — Аллен сглотнул комок в горле. — Чтобы Лилит забеременела от Адама и дала жизнь новой расе». — Кагоме, кагоме… — продолжали петь дети, с жадностью наблюдая за совокуплением двух странно похожих тел. Внезапно Линетт схватила брата за руку и прижала к своей маленькой груди. Аллен стиснул зубы, стараясь сдержать рвущиеся наружу стоны и не концентрироваться ни на чем. — Адам… — внезапно простонала Линетт и тут же закусила нижнюю губу. Бледная кожа окрасилась алым, но порез затянулся почти что на глазах. Аллен неосознанно сжал пальцы на её груди и понял, что не чувствует ни тепла, ни стука сердца. Это не его сестра. Лишь её опустевшая оболочка, которую занял могущественный демон похоти — Лилит. Он не мог позволить и дальше осквернять образ Линетт. — Ах…ха… — её тело задрожало, и Аллен едва сдержался, чтобы не кончить. Пусть делает, что хочет, но он не позволит этому плоду появится на свет. Внезапно голубые глаза вспыхнули каким-то странным, холодным огнем — демоница злилась. Похоже ей еще не приходилось кончать первой, оставив партнера неудовлетворенным. — Что, Лилитт, — Аллен рассмеялся. — Я выиграл? Она зашипела как рассерженная кошка и вновь накинулась на его губы, жадно проникая языком внутрь. Аллен зажмурился, ощущая болезненный жар во всем теле. Новая порция возбуждения грозилась свести его с ума, но тут он почувствовал легкий аромат крови. Сначала ему подумалось, что это «благоухают» останки Штрауса, но потом он понял: то была смесь крови и эликсира. Тонкие пальчики вновь скользнули по его обнаженной груди, задевая болезненно напряженные соски, и тут Аллен увидел что нижняя половина тела Лилит испачкана в странной бледно-желтой субстанции и кровавых сгустках. Ихор сворачивал её, однако кровь продолжала вытекать. «Лилит — девственница?» — посетила его абсурдная мысль, но потом он вновь вспомнил слова безумного ученого. Ей нужно семя Адама, иначе она не сможет родить. — Адам, — прошептала Лилит и коснулась своего плоского живота. — Хочу. «Только через мой труп, » — хотелось ответить Аллену, но потом он заледенел, испугавшись собственной догадки. Если он, по словам Штрауса, несовершенный Адам для совершенной Лилит, то может быть… — Лилит, — хрипло прошептал он. — Хочу. На лице его сестры появилась радостная улыбка, а бастарды вновь затянули свою «кагоме, кагоме». Лилит начала резво двигаться, заполняя комнату влажными хлюпающими звуками, но Аллен повернул голову, делая вид, что рассматривает свое отражение в цинковом ящике. После чего он подскочил, толкнувшись в тело Лилит. Она громко застонала, но потом испуганно вскрикнула: Аллен сжимал в руке скальпель. Секунда и острое лезвие полоснуло по напряженной шее. — Нет! — Лилит склонилась над ним, стремясь зализать рану. — Прости меня, Лин…- Аллен коснулся светлых волос, а потом резко притянул к себе. Лилит вскрикнула, но было уже поздно — острые зубы вонзились в тонкую кожу, чуть ниже сонной артерии. Бастарды завопили и бросились к столу, однако потом замерли на месте — их глаза потускнели, а тела начали усыхать. Спустя минуту пол старой лаборатории был усыпан детскими скелетами. Лишившись источника эликсира, они наконец-то смогли обрести покой. Аллен хрипло вдохнул, ощущая как вместе с кровью из него вытекает ихор, — эликсир бессмертия оплаченный десятками, а может и сотнями жизней. — Усиро, но сё мэн да рэ? — прошептал он и закрыл глаза, крепко прижав к себе холодное тело сестры.