Опаленные вечностью

Эти чувства из прошлого иногда ко мне возвращаются. Вместе с тогдашним шумом дождя, тогдашним запахом ветра... Харуки Мураками.

      Его комната не изменилась. Бледно-зеленые стены, мягкий ковер и полки, заставленные множеством книг — от квантовой физики до Тома Сойера. Пятый открыл шкаф, на полках висело несколько комплектов школьной формы и серая пижама, не густо. Он взял один комплект и подошел к зеркалу. Приложив форму к себе, Пятый понял, что при всем желании, не сможет в нее влезть, если только получится натянуть гольфы. Поэтому он откинул бесполезную одежду на кровать, надетый пиджак ему показался немного большеватым, а вот белоснежная рубашка и брюки в самый раз. Странно. Ему не может быть как раз одежда пятидесятивосьмилетнего старика.       И снова эта адская боль, бьющая по оголенным нервам.       Пять сжал челюсть, отходя от зеркала. Этот пазл ему придется собирать еще долго, а пока — кофе! Он подвернул рукава рубашки до середины локтей и стремительно покинул свою комнату.       — Пять, ты куда?       — Потом, Клаус, — он ловко проскочил мимо брата, но тот, как жвачка, прилип следом.       — Возьми меня с собой, мы же столько не виделись! Поболтаем?       Пятый резко обернулся, раздраженно уставившись на брата. Тот прижался к тумбочке, как ни в чем не бывало, подперев голову рукой.       — Боже, ты долго в этой юбке ходить будешь?       — О, у Эллисон отличный вкус, согласен?       Пять закатил глаза, перемещаясь на улицу. Не считая Вани, номер Четыре был самым безобидным и легкомысленным в их семейке, но оттого не менее надоедливым, безответственным и, Пять продолжил бы перебирать эпитеты еще очень долго, но организм требовал дозу кофеина, и как можно скорее.       Ему повезло, что у Реджинальда был еще и собственный автопарк. У этого старика было все, о чем только можно мечтать, но ему было плевать абсолютно на все в этой жизни. Пять сел в первую попавшуюся машину, включил радио и направился в еще одно место из своего детства.       «Ну и дыра», — подумал он, заходя внутрь следом за пузатым мужчиной, от которого за версту воняло машинным маслом и дешевыми сигаретами. Он заказал себе несколько пончиков и сел рядом с Пятым, приветливо ему улыбнувшись.       — Кофе, — обратился Пять к женщине в тошнотворно-розовой униформе, бьющей по глазам, — в детстве это место казалось симпатичнее. Мы с семьей часто здесь бывали.       — В детстве все кажется лучше, — ответил ему мужчина и расплатился за пончики.       Этот разговор показался Номеру Пять смутно знакомым, как и терпкий аромат кофе, резко ударивший в ноздри. Стоит признать, но кофе оказался не таким дерьмовым, как он ожидал. Внезапно вспомнив одну немаловажную деталь, он бегло осмотрелся и взял ножичек, предназначавшийся тому мужчине. Пусть Комиссия и отпустила его на все четыре, рисковать не хотелось.       Пятый задернул повыше рубашку и сделал небольшой разрез на руке, тут же зашипев и прикусив губу. Он достал крошечный чип, с помощью которого можно было отследить его местоположение, и выкинул в урно. Готово.       Пять еще немного посидел в заведении, салфеткой зажимая рану. Его взгляд не отрывался от входной двери, под ложечкой засосало, и нехорошее предчувствие обхватило своими скользкими щупальцами. Ему казалось, что сейчас кто-то войдет по его душеньку, но стрелка на часах слишком громко тикала, а необъяснимая тревога лишь подогревала нетерпение. Минута. Три. Семь. Никто не зашел, и тревога прошла, оставив после себя лишь мутный осадок.       Пятый вышел на улицу и сел в машину. Фонари уныло освещали влажную после дождя дорогу, размытыми пятнами отображаясь в лужах. Ночной воздух бодрил, пробиваясь в легкие, и отвлекал от саднящей раны на руке. Как он любил время после наступления темноты — самые лучшие решения в его жизни принимались именно в позднее время суток. Поэтому он свернул в квартал, где жила Ваня.       Книга Вани оказалась очень полезной. Он выучил наизусть каждое слово и с педантичной точностью мог пересказать абсолютно любой абзац, еще и добавить, на какой он странице и каким по счету предложением идет. Пятый поднялся на второй этаж и сразу заметил табличку с фамилией Харгривз. Оказавшись внутри, он огляделся.       Вани не было дома, а часы показывали одиннадцать вечера. Это ему не понравилось. Пятый считал, что девушкам не стоит так поздно бродить в одиночестве. Самый темный час скрывает самых опасных чудовищ. Еще в детстве их учили, что не стоит доверять незнакомцам и садиться к ним в машину ради сладкой конфеты.       Пятый сел в кресло, закинув одну ногу на другую. Он погрузился в себя, пытаясь вспомнить поведение сестры в детстве, но никаких отклонений так и не всплыло наружу. Знал ли их отец, что в Ване есть что-то особенное? Или он оказался не таким гениальным ученым и не смог разглядеть в ней сверхспособности?       Из раздумий его вывел звук, поворачиваемого ключа. Ваня тихо вошла в квартиру, бросила куртку на диван и включила свет.       — Пять! — Она вздрогнула, заметив брата, мрачно взирающего на нее, — ты меня напугал.       — Тебе стоит повесить решетки на окна.       — Я живу на втором этаже.       — Для маньяка это не преграда, — укоризненно ответил он, начиная раздражаться.       — У тебя рана, — девушка аккуратно коснулась его руки, — я сейчас.       Она сходила за аптечкой и присела на край дивана поближе к брату, он придвинулся к ней, протягивая руку. Ваня подула на рану, прежде чем прикоснуться к ней проспиртованной ваткой. Пять поморщился, не отрывая пристального взгляда от сосредоточенного лица сестры.       — Знаешь, — начал он, — когда я застрял в будущем, то не нашел ничего. Апокалипсис случится через восемь дней и уничтожит планету, а я понятия не имею, как его остановить.       — Что? — Девушка выронила ватку, широко распахнув глаза, — но почему ты говоришь это мне? А не Лютеру или…       — Они не поймут.       Ему хочется добавить, что она и есть — та гребаная причина, из-за которой случится конец света, но не может. Язык намертво прирастает к небу, отказываясь подчиняться.       — Я заварю кофе.       Ваня встает, чуть покачиваясь, и подходит к плите.       — Есть, что покрепче?       Девушка кивает, достает два стакана и припрятанную на особый случай бутылочку виски. Напиток приятно обжигает горло и помогает расслабиться. Тепло сразу же растекается по телу, делая его чуть легче позволенного. Но пустой взгляд сестры прибивает к полу. Она ему не верит.       — Ты думаешь, я рехнулся?       Седьмая залпом осушает стакан, морщится, прикусывая губу, и подливает еще. Себе и ему.       — Это сложно принять, — шепчет она, — я помню, как отец говорил, что путешествия во времени могут влиять на разум…       Ваня запинается, боясь уколоть. Она неосознанно хватает брата за рукав рубашки, словно тот испарится, снова бросив ее в одиночестве. Пять лишь кривит губы, но не уходит. Сознание кричит, что здесь ему ловить больше нечего, но внутренний голос заставляет остаться. И он подчиняется. Соврет, если скажет, что с неохотой.       — Мне тебя не хватало. Ты был единственным, кто не пытался принизить меня, и кому нравилась моя игра на скрипке.       Она невесело улыбается и допивает второй стакан.       — Мне просто не нужно было самоутверждаться за твой счет, как это делали остальные.       Несколько минут они стоят в тишине, соприкасаясь плечами, пока перед глазами проносятся воспоминания, давно похороненные в недрах души. Виртуоз и прагматик во властных руках отца, как птицы — запертые в золотой клетке.       — Мне завтра рано вставать, — Ваня прерывает молчание и идет к дивану, — можешь остаться у меня, а утром мы обязательно поговорим.       Она расстилает диван, желает спокойной ночи и исчезает в своей комнате.