Опаленные вечностью

» — Иногда мне кажется, что мы самая плохая семья в городе. — Может нам стоит переехать в город побольше?» М/С. Симпсоны.

      В гостиной Пять натыкается на Клауса, беседующего с прахом отца. Если бы тот развивал свои способности, как и они все, то у него сейчас была бы отличная возможность спросить у призрака отца, какого черта, а? Но вместо этого он садится за барную стойку и решает немного выпить.       — Не отвечает? — ехидно-меланхолично спрашивает Пятый, наливая бурбон в стаканы. Все же пить в одиночестве — не лучшее решение.       — Он всегда был упрямым, согласись?       — Мне нужно поговорить с ним, срочно.       — Увы, — Клаус театрально разводит руками и присасывается к стакану, осушая его залпом, — нет связи с космосом. И не нужно закатывать глаз.       Говорит он уже в пустоту.       Пять щурится, но тут же перестает обращать внимание на брата. Горячка. Он допивает свой стакан и хочет подняться к себе, но в комнате появляется Эллисон вместе с Пого и мамой.       — Нужно похоронить папу, мы ждем вас на улице.       Моросит дождь, Пого распинается о том, каким хорошим человеком был Реджинальд, а Пятый смотрит лишь на Ваню, стоящую позади всех. Даже на похоронах отца, она чувствует себя лишней. И после этого он был хорошим человеком? Ему хочется истерично смеяться, оглушительно громко, чтобы у окружающих лопнули перепонки.       Особенно, когда Лютер и Диего устраивают драку. Вот оно — фееричное воссоединение семьи, где почти каждый готов перегрызть друг другу глотки. Спасибо, папочка, воспитал!       Ему надоедает этот фарс, он берет Ваню за руку и уводит за собой в теплый дом.       — Кофе хочешь?       — И покрепче, — она сжимает его руку в ответ, совсем как в детстве, когда кто-то из братьев решал в очередной раз напомнить ей о ее бесполезности. Пятый исчез, и защищать ее стало некому. Сожаление въедается в кровь, смешивается с ней, медленно отравляя организм. Навряд ли ему удастся когда-нибудь простить себя за совершенные грехи.       Они покидают особняк и едут к Ване на квартирку, туда, где тихо и спокойно, нет Лютера, обвиняющего каждого в смерти отца, Диего, провоцирующего Первого, своим острым языком и никому не нужным мнением.       Пять усаживается на диван с чашкой кофе и просит Ваню сыграть ему на скрипке. Девушка мнется, но соглашается. Смычок ловко скользит по струнам, задевая нечто сокровенное в глубине души. Мелодия — плавная и печально-обреченная, но с нотками сочащейся нежности, что осторожно укутывает вместе с головой, как теплое одеяло в холодную зиму.       Пять в очередной раз отмечает, что у сестры талант, но та боится раскрыться этому миру. Ей проще запереться в четырех стенах, плотно застегнув все пуговицы на рубашке и задохнуться в собственной неуверенности. Ему это не нравится, и он всеми силами хочет помочь, но пока не знает как.       Игру прерывает настойчивый стук в дверь, и Пять морщится, выныривая из своих мыслей. Он видит незнакомого мужчину в дверях и прислушивается к разговору.       — Я — Леонард, я записан на четыре.       — О, я забыла, — щебечет Ваня, пропуская незнакомца внутрь, — я извиняюсь.       — Я, видимо, выгляжу старше ваших обычных учеников.       — Научиться никогда не поздно, — девушка мило улыбается, убирая прядь волос за ухо, — о, это мой брат.       Пятому это не нравится. Он подозрительно осматривает Леонарда, пока тот наивно моргает ресницами и протягивает руку для знакомства. Леонард кажется староватым для игры на скрипке, но Пять оставляет свои домыслы, пока при себе, и пожимает руку несколько крепче, чем предполагают приличия.       — Я отдохну в твоей комнате, ты не против?       — Конечно, Пять.       Он усмехается и делает вид, что уходит, а сам прячется в коридоре за тумбочкой так, чтобы видеть происходящее в комнате. А еще лучше — не видеть.       «Боже».       Пятому хочется биться головой о стенку, Леонард напоминает неуклюжего телепузика, а его игра на скрипке похожа на звук ржавого гвоздя по стеклу, и как только Ваня это терпит? Ему не нравится, какими щенячьими глазами он смотрит на Седьмую, как неловко пытается завязать разговор, да еще и помершего папашу приплел. Это что новый вид пикапа? Или он действительно настолько глуп?       Жизнь научила его не доверять даже самому себе, поэтому Пять ставит галочку в уме — проверить биографию этого сомнительного любителя скрипок.       «А вот приглашать к себе — это уже перебор».       Пять быстро встает с пола, поправляет костюм и с беспристрастным лицом выходит из своего убежища. Он довольно подмечает, как напрягаются плечи скрипача, и протягивает руку, чтобы попрощаться. Желательно навсегда.       — Рад был познакомиться, — неуверенно произносит Леонард и напоминает мышь, загнанную в угол. Смешно.       — Взаимно.       Пять уверен, что его улыбка больше напоминает хищный оскал, но когда ему было не плевать? Сейчас абсолютно любая личность, крутящаяся возле его сестры, представляет угрозу, особенно, когда ему стоит решить — говорить Ване правду или пока подождать.       — Что это было? — Недовольно спрашивает девушка, прислоняясь спиной к двери.       — Не понимаю, о чем ты, — Пять невинно пожимает плечами, — может выпьем, раз ты закончила на сегодня с детьми?       — Я думала, ты в нем дыру прожжешь. Он славный парень, — уже миролюбиво отвечает та.       Ему хочется закатить глаза и настучать сестре по голове. Нельзя слепо доверять первому встречному, каким бы милым и плюшевым тот не казался. Но разве объяснишь столь простую истину человеку, ластившемуся к каждой протянутой руке, подобно бездомной кошке?       — У тебя инстинкт самосохранения вообще работает? — Пять начинает закипать, он почти шипит, делая акцент на каждом слове, подходит к сестре в плотную.       Ваня поджимает губы.       — Я уже потерял тебя и всю нашу семью, — он сжимает ее плечи, заставляя посмотреть в глаза, — и не хочу потерять еще раз.