Опаленные вечностью

«моё прошлое останется последним поцелуем.»

      — Эллисон! Что с тобой случилось? — Крикнул Лютер, подбегая к сестре. Он вытер кровь с пореза на щеке и гневно уставился на Пятого и Ваню, чем лишь рассмешил первого. Уголки его губ невольно поднялись, чем лишь пуще разозлили старшего брата, — какого черта ты лыбишься?       — С каких пор ты так выражаешься, а, Люти? — Пять убрал руки за спину, испытывая непередаваемое чувство неприязни. Перед глазами мелькали воспоминания, как рыбки в аквариуме, по вине Лютера Ваня окончательно слетела с катушек и стала Белой Скрипкой.       Руки зачесались хорошенько врезать этой обезьяне, да так, чтобы мозги встали на место.       — Успокойтесь, оба, — Эллисон встала между братьями, грозно сверкнув глазами, — я в порядке, меня всего лишь задело осколками по моей же вине, это понятно? — Она выжидательно посмотрела на Лютера.       — Понятно, — ответил тот, покорно склонив голову.       «Идиоты», — подумал Пятый, — «влюбленные идиоты».       — У нас есть две проблемы, — продолжила Третья, — первая, приближающийся конец света. И вторая… Ваня одна из нас.       — Конечно, она одна из нас, — не понял Первый, указывая здоровой ручищей на Ваню. Пятый устало потер переносицу, ему не хотелось комментировать тупость брата, поэтому решил немного выпить, а может и много. Зависит от того, насколько долго они здесь проторчат.       — Ты не понял, идиотина, — бросил Пять, наливая бурбон в два стакана, — у Вани есть способности, как и у всех нас.       О, лицо Лютера было неописуемо. Смесь удивления с врожденной тупизной во взгляде. И что только Эллисон в нем нашла? А потом Пятый посмотрел на притихшую Ваню, мнущуюся в углу, и вопрос решился сам собой. Он такой же беспросветный идиот, как и каждый в этой сумасшедшей семейке.       А потом Пять вспомнил еще кое-что и чуть не выронил стакан с бурбоном. Его зрачки расширились, а губы забормотали что-то нечленораздельное настолько тихо, что никто не смог разобрать и слова. Лютер и Эллисон перестали спорить, на мгновение испугавшись за состояние младшего брата, кто знает, может тот окончательно свихнулся на фоне стресса?       Пятый осушил стакан залпом и взъерошенный подошел к Ване, схватил ее за руку и молча телепортировался с ней. Они оказались в его старой комнате на втором этаже. Пять усадил сестру на кровать, а сам стал нервно расхаживать по комнате.       — Что случилось? — Обеспокоенно спросила Седьмая, настороженно наблюдая за братом. Он не был похож на себя. От него так и веяло опасностью и злостью, особенно злостью.       — Я не могу объяснить, — Пятый вымученно на нее посмотрел и устало улыбнулся, а после сел перед ней на колени и взял за руки, — пообещай мне одну вещь.       Он облизнул пересохшие губы, сейчас напоминая маньяка или обкуренного Клауса, а может все вместе. Черт его знает. Это не важно. Важно то, что он все вспомнил. Абсолютно все. Информации в голове стало настолько много, что весь его мир сузился до теплых светло-карих глаз напротив.       — Какую вещь? — Совсем тихо спросила Ваня, боясь лишний раз вздохнуть.       — Не приближайся к Леонарду, он не тот, за кого себя выдает.       — Это бред, — она вырвала свои руки и скрестила их на груди, — я не могу понять почему, но каждый вдруг решил начать учить меня жизни! Стоило мне только встретить человека, с которым мне комфортно и приятно находится рядом, как вдруг оказывается, что у меня есть эти дурацкие способности, испортившие всю мою жизнь!       Ваня злилась, злилась настолько, что свет в комнате угрожающе замигал.       — Послушай меня…       — Я не стану тебя слушать! — Седьмая взмахнула руками, и лампочки лопнули, погрузив комнату в полумрак.       Пятый ругнулся, лихорадочно соображая, что делать. Чем сильнее гнев сестры, тем разрушительнее ее сила. У него осталась одна жалкая попытка все исправить, иначе этот мир погрязнет в тоннах пепла. В ушах стояли крики умирающих людей, зовущих на помощь. Детский плачь смешался с запахом гари и пыли, безысходность буквально окутало его тело, сковав движения. Снова и снова Пятый переживал конец света, переживал смерть своих близких, оставаясь, будто в насмешку, единственным выжившим, вынужденным переживать этот кошмар из раза в раз и так по кругу до бесконечности, пока костлявая не проявит милосердия, иначе не назовешь, и не заберет его с собой.       Устал. Как же он чертовски устал.       Пятый повалил испугавшуюся Ваню на кровать, нависнув на ней сверху. Он тяжело дышал, изучая черты ее лица, и помнил признание в одной из реальностей, где выяснилось, что его чувства все это время были взаимны, так почему сейчас Ваня ведет себя так эгоистично? Почему цепляется за этого Леонарда и не может поверить ему — своему брату.       Ах, да. Он же исчез семнадцать лет назад. И в этой вариации реальности — он всего лишь младший брат, выживший из ума. Да и хрен с ним. У него пару дней в кармане и зазубренная книга, не давшая отчаяться в свое время.       Пять сжал щеки Вани одной рукой, будто клешнями, заставляя посмотреть на себя. В полумраке было плохо видно, но ее глаза, он готов был поклясться, светились, и этот свет давал надежду вздохнуть свободно, вздохнуть жадно, насытиться кислородом, потому что сейчас его легкие напоминают стекловату.       — Послушай меня, — повторил Пятый почти беззлобно, — ты устроишь апокалипсис.       Один Бог или Черт знал, как тяжело ему дались эти слова, ставшие роковыми в беззвучной тишине его старой детской комнаты.       — Я был в прошлом, был в будущем. Во всех вариациях и во всех вселенных. И ты ключ — к решению этого уравнения. У нас остался последний шанс на спасение. Я поклялся, что если не смогу исправить судьбу в этой реальности, то не буду больше прыгать во времени в очередной бессмысленной попытке спасти этот гребаный мир. Я лишь прошу тебя, услышать меня.       Пятый отпустил ее лицо, судорожно выдохнув.       — Не выходи из дома эти дни, не провоцируй Лютера, не несись, сломя голову, к этому Леонарду. Это не его имя. Его зовут Харольд Дженкинс. Благодаря нашему обожаемому Клаусу, ему попался дневник нашего покойного папаши, который знал, что ты — особенная, который целенаправленно испортил твою жизнь.       — Этого не может быть… — прошептала Ваня.       — Может.       — Я… я не могу это принять. Это кажется бредом. Вся моя жизнь была… ложью? — Дрожащим голосом спросила Седьмая, глотая беззвучные слезы.       — Вся наша жизнь была ложью, вся наша жизнь была сплошным обманом, сотканным руками Реджинальда, — Пять вытер ее слезы, — но теперь все будет иначе. Я все исправлю. Душу продам, но предотвращу апокалипсис.       — Но, что если мои способности выйдут из-под контроля в другой раз? Когда мы не будем этого ожидать. Что, если все это впустую? Что, если ты снова исчезнешь?       — Я вернусь, — пообещал Пятый, и прежде чем светло-голубая вспышка озарила его тело, он успел оставить на лбу Вани теплый поцелуй.