Обнять, но не ранить

Момент, когда она вошла в его дом впервые, Бен ощутил всей кожей. Скрипнула старая, рассохшаяся дверь, воздух у порога всколыхнуло чужое лёгкое дыхание, тихо заурчали половицы под подошвами ботинок. Совсем небольшой каблук, девичьи ножки, и дышит она, кажется, через раз, будто не хочет тревожить тишину заброшенного особняка… Хотя какой там особняк? Этот дом не был роскошным, даже будучи новым. Только поэтому его так никто и не купил. И только поэтому Бен мог здесь жить. На первом этаже свет просачивался отовсюду, изо всех щелей: в кое-как заколоченные окна, сквозь доски рассохшейся двери, даже через дыру в потолке – там, где дожди проложили путь с прогнившей крыши вниз, годами пробиваясь к подвалу. Но Бен редко выходил на свет, прячась на втором этаже. Комната, где он устроил своё гнездо, была единственной без окон. Чаще всего Бен держал дверь открытой, чтоб окончательно не потеряться в кромешной темноте. Он жил в сумерках, пока не наступала ночь. Ночи он старался не запоминать. – Э-эй, есть тут кто? – и чуть тише: – Идиотизм какой-то, кто ж тут может быть… Звонкий, глубокий голос, британский акцент. За эту мысль цепляется вторая, третья, пятая – их всё больше, будто круги от упавшей капли расходятся по застоявшейся воде. Такие… человечные. Бен почти забыл, каково это – быть человеком. Во всём доме нет ни одного зеркала – те, что оставались, Бен разбил. Он прятал в обмотках из старого тряпья лицо и руки. Не от людей: он не показывался на глаза никому. Он прятал себя от себя самого. Но, забываясь сном, каждое проклятое утро он не находил на себе ни одной ветхой тряпки. Ничего на лице и руках, кроме… – Ну ладно, надеюсь, эта лестница подо мной не рухнет… Привидения, уже можно греметь цепями, я иду! Бен забился подальше в устланный одеялами угол и затих, прислушиваясь. Он врос в этот дом, как моллюск в раковину, стал единым целым с этим заброшенным, распадающимся местом – таким же, как он сам. Бен часто замирал в своём гнезде, прикрыв глаза – и слушал. Шум ветра в дымоходе, скрип ставен и дверей, шорох листьев на подоконниках – он слышал всё и всё осязал. Иногда казалось, что стоит пошевелиться – и вместо рук начнут двигаться стены, как будто дом стал его телом… Поэтому Бен не удивлялся тому, что парадная дверь вдруг с грохотом захлопнулась. – Ой! – испуганный вдох, быстрые шажки, скрип дверной ручки, судорожные попытки открыть. – Ч-черт, заело! Ну… Пус…ти… Да блин! – паника в задрожавшем голосе. – Нет-нет-нет… Нет! – почти беззвучно прошептал Бен, до боли сжимая забинтованными руками голову. – Не надо, пожалуйста, я не хотел… О, он не удивился. Он был в ужасе. Потому что до заката оставалась жалкая пара часов.

***

Рей пришла в этот дом по нескольким причинам. Во-первых, она любила такие места. Не вычурно-старинные, но давно заброшенные, они казались ей волшебными. Самые простые вещи здесь становились уникальными в чутких, искусных пальцах времени. Во-вторых, у этого конкретного заброшенного здания была легенда. Её Рей нашептал впечатлительный и суеверный Финн – её сосед на лекциях по ненавистному сопромату. Пока монотонное бухтение профессора Мон Мотмы убаюкивало аудиторию, он вполголоса рассказывал: – Там какая-то женщина жила – красивая, говорят, и совсем одна… Приехала в город беременная, прожила тут несколько лет, но с ребёнком её так никто и не увидел. А потом умерла, и дом заколотили. Но ребята слышали… – Дай угадаю, – фыркнула Рей. – Слышали, как по дому кто-то ходит? Стонет там, дверями хлопает? Может, ещё и в окнах по ночам свет, а днём белый силуэт мелькает? – Рей беззвучно захихикала, глядя на оскорблённого в лучших чувствах Финна. – Ну не дуйся! Просто все истории про дома с привидениями – как под копирку, ничего нового всё равно не услышу... – Ничего нового, говоришь? – хитро сощурился Финн. – А как насчёт зайти туда, мисс «Я чихала на призраков»? Сама всё услышишь и увидишь! Или тебе слабо?.. Ну да, третья причина была так себе. А в данный момент, силясь распахнуть намертво заклинившую дверь и обдирая ладони о старую латунную ручку, Рей готова была признать: в общем-то, все три причины не стоили того, чтоб оказаться запертой в ветхом доме с заколоченными окнами. И дырой в потолке, наводящей на мысли о том, что весь второй этаж мог рухнуть ей на голову в любой момент. «Что ж, я всё равно хотела глянуть, что там наверху, и лучше провалиться сквозь пол, чем огрести его куском по маковке. Хотя чего там: я, может, ещё на лестнице провалюсь…» Лестница, как ни странно, выдержала. Рей пробежала по ней на цыпочках, задержав дыхание; затем выдохнула, сосредоточилась – и мягко ступила вперёд, как сапёр на минное поле. Шаг, ещё шаг… Протёртый до дыр ковёр под ногами, совершенно серый от пыли, скрадывал звуки. Рей слышала только ветер, задувающий сквозь не заколоченные окна второго этажа. В широкий коридор падали пучки света: все двери, выходящие сюда, были открыты настежь. Все, кроме одной. Рей почти коснулась ручки – такой же простой и старомодной, как остальные, только отчего-то блестящей, как новая. Но раздавшийся за спиной грохот заставил её подпрыгнуть на месте и резко обернуться. Сердце подскочило куда-то к горлу – и успокоилось, только когда дрожащая Рей заглянула в комнату справа по коридору. Грохот издавала ставня, подхваченная сквозняком и стучащая об оконную раму. Её товарка потеряла одно крепление и повисла на втором, заслоняя угол оконного проёма. Рей прижала руку к груди и облегчённо выдохнула, самоуничижительно усмехаясь. «Вот вам и материалистка: в призраков не верю – а инфаркт у меня будет из-за какой-то доски.» – Простите, уважаемое привидение, – Рей, дурачась, сделала реверанс и решительно шагнула вперёд, – но я так не играю! Всё, отнимаю у Вас игрушку: Вы наказаны! Она кое-как приладила ставню поверх рамы с выбитыми стёклами и огляделась. Комната, куда она попала, явно была когда-то женской спальней. Туалетный столик был выкрашен белой краской, облупившейся и пожелтевшей с годами. Поверх орнамента, вырезанного на выдвижных ящиках, появился ажурный узор из трещин. Зеркало было разбито и осыпалось, оставшиеся в раме осколки потускнели от патины. Полуторная кровать с высоким кованым изголовьем была застелена покрывалом – таким же бесцветным от пыли, как все горизонтальные поверхности в этом доме. Наклонившись и аккуратно приподняв край ткани, Рей заглянула под покрывало. Потом осмелела и стянула его с кровати целиком. Под тяжёлой пыльной тряпкой обнаружилось постельное бельё цвета слоновой кости – на удивление чистое, будто не тронутое временем. Рей не задумывалась, что делает и зачем. Она просто села на край кровати, скрипнувшей старыми пружинами, – а потом осторожно легла, стараясь не испачкать ботинками одеяло. Мягкая перина будто обняла её, потрескавшаяся побелка на потолке расплылась перед глазами – и Рей решила, что прикроет их… всего на минутку…

***

Бен поражённо вскинулся в темноте своего убежища, раздираемый противоречиями. Он пытался не думать о том, что она лежит на кровати в его доме, на расстоянии каких-то двадцати шагов; что её дыхание замедляется, становится глубоким и размеренным; что она уснула – и не увидит, если… Он сдался две мучительные минуты спустя. Выбравшись из одеял и встав на ноги, он подкрался к двери. Медленно, без единого звука повернул ручку и выскользнул из комнаты. Сердце билось так сильно, что Бен боялся разбудить его стуком уснувшую девушку, подойдя слишком близко. Но та не просыпалась. Бен замер над постелью, склонив голову, не в силах отвернуться: она была первой, кого он видел вблизи за очень долгое время. Её фигурка казалась такой хрупкой, утопая в перине и подушках. Беззащитной. Потёртые ботинки на угаданном им каблучке, джинсы обтягивают тонкие щиколотки. Пальто нараспашку, шарф на шее – чёрная тонкая ткань, зелёный свитер заправлен за высокий пояс... Тронутое загаром лицо, небрежный пучок русых волос. Веснушки на аккуратном носу и скулах, губы чуть приоткрыты и блестят… Бен поймал себя на том, что загнанно дышит сквозь зубы, протягивая к ней руку, замотанную серыми самодельными бинтами. «Сладкая. С-сладкая. Спи-ит… Сама пришла, глупая жертва, сла-авная жертва… А ты так голоден…» – Заткнись, – еле слышно прошипел Бен. «Одно движение, она сама подставила горло, такая вкус-сная кровь, попробуй...» – Замолчи! Девушка нахмурилась, завозилась в кровати, не открывая глаз. Бен замер, плотно прижимая левую ладонь ко рту. Правая, тянущаяся к спящей рука – лапа – сжалась в кулак. Бен в отчаянии опустил взгляд – и будто что-то взорвалось в его голове. Она улыбалась во сне. На щеках наметились задорные ямочки; брови на секунду сошлись на переносице; внешние уголки глаз приподнялись, вытянулись запятыми-морщинками. Она сонно выдохнула и потёрлась щекой о подушку, по-прежнему улыбаясь. Занесённый над постелью кулак разжался, рука опустилась сама собой. Голос в голове затих, весь мир будто исчез – кроме Бена и юного воплощения безмятежности и тепла перед ним. Внутри всё дрожало и пело, и что-то горячее в груди рождало странную слабость рук и ног, наполняя одновременно и волнением, и покоем... Он был очарован. Сражён. И до нелепого благодарен ей за это.

***

Рей проснулась, как от толчка. «Что?! Где я?!» – Ох ты ж блин… Только я с моими закидонами могла уснуть в заброшенном доме, – хрипло пробормотала она спросонья. Секунду спустя Рей сообразила: её разбудил грохот на первом этаже. Она подхватилась с кровати и прислушалась: внизу мерно скрипели несмазанные петли. Ещё не до конца придя в себя, Рей без страха проскочила коридор и сбежала вниз по лестнице. Входная дверь была распахнута настежь. Стылый вечерний воздух наполнял дом – но вечно мёрзнувшая Рей отчего-то не чувствовала холода. Будто по-прежнему во сне, она медленно подошла к двери и почти нехотя шагнула за порог. С трудом подавив желание обернуться, Рей прикрыла дверь и зашагала вперёд. И притормозила, только пройдя половину пути до своего дома. Она поёжилась на ветру, потянулась к пуговицам пальто и нахмурилась: что-то цеплялось за край рукава. Рей опустила взгляд... и застыла. К её воротнику была приколота брошь. Металл потемнел, но местами маслянисто поблёскивал, как блестит старое серебро. Брошь изображала птицу с длинным хвостом, хохолком и острым клювом. Серебряный феникс смотрел на Рей с её собственной груди – и только теперь она догадалась обернуться.