Обнять, но не ранить

Рей вернулась только неделю спустя. Неделю она ходила сама не своя между домом и университетом, между аудиториями и корпусами, между сном и явью; дёргалась от резких звуков, зависала посреди разговоров, глядя в никуда. И сама не замечала, как в такие моменты прослеживает пальцем край миниатюрного серебряного крыла. Брошь она везде носила с собой. На капюшоне толстовки, на широком ремешке старой наплечной сумки, на самом маленьком кармашке джинсов. И иногда, забываясь, отстёгивала застёжку-булавку, снимала вещицу с одежды и крутила в руках, поглаживая тонкий чеканный узор из перьев. Феникс теплел в её руках, рождая вопросы без ответов. За ответами Рей и явилась – ещё более настороженная, чем неделю назад. В кармане пальто болтался тяжёлый гаечный ключ, который она стащила у отчима из мастерской – так, на всякий случай. Рей глубоко вздохнула, переступила порог и храбро сделала пару маленьких шажков вглубь дома. «Ну и что сказать? Эй, выходи? Я тебя не боюсь? Ерунда какая-то, я же даже не в курсе, кого это – «тебя»…» – Привет, – громко произнесла она в пустоту. – Спасибо за феникса! Я не знаю, кто ты такой… или такая… И даже не знаю, здесь ли ты сейчас... – Рей запнулась на секунду, ощутив всю глупость ситуации. Потом снова погладила брошку – и твёрдо закончила: – Но если ты здесь – спасибо! И я бы хотела поговорить с тобой. Можно? Она замерла, прислушиваясь. Тишина давила на уши, но Рей не уходила. Разглядывала остатки полосатых обоев, гладила приколотую к кардигану брошь и ждала. Секунды шли, никто не отзывался. Рей уже готова была сдаться, признать, что дом пуст, уйти и никогда не возвращаться… Но тут случилось то, от чего волоски на её затылке встали дыбом. Дом ожил, заскрипел ставнями и половицами, протяжно взвыл каминной трубой. Из открытой двери резко дохнуло ветром вперемешку с пожухлой листвой. Рей всхлипнула от испуга, обхватила себя руками и попятилась к выходу. Ветер дул всё сильнее, давя на спину, заталкивая Рей обратно в недра дома, как в пасть живого существа. Она сдалась, зажмурилась и сгорбилась, закрывая голову руками, отчаянно пытаясь успокоиться. – Пожалуйста, нет, – почти плача, простонала она. – Перестань, мне страшно! Ветер стих. Затих и дом, и Рей рискнула приоткрыть один глаз. Вокруг всё было по-прежнему – только ворох прилетевших со двора листьев лежал на полу. Жёлтые, красные, рыжие – они легли на пол холла цветастой дорожкой, ведущей прямиком к подножию лестницы на второй этаж. Рей пригляделась и сглотнула. Листья были и на лестнице – по одному на каждой ступеньке. Ровно и аккуратно, будто кто-то прошёлся и положил их туда. – Ладно, – выдохнула она, не веря сама себе. – Я, наверное, полная дура, но – ладно, я... иду.

***

Бен не соображал, что происходит – должно быть, впервые в жизни. Он всегда знал, кто он такой. Мать незадолго до смерти рассказала ему, от кого понесла. Но Бен знал правду и так, с того самого дня, как тьма заговорила в его голове, голодная и беспощадная. Он рано решил, что не приблизится к людям. Не хотел думать, что по ночам мог нарушать этот запрет раз за разом – но в глубине души всё понимал. Однако прямо сейчас Бен не понимал ничего. Почему она вернулась, да ещё и заговорила с ним? Почему не завизжала, не выбежала из дома, когда тот угомонился? Почему его жилище, его надёжная скорлупа, творит все эти непотребства? Что ему теперь делать?! Шаги приблизились к двери в его убежище. Бен затаил дыхание. – Э-эй. Бен вздрогнул: несмелый девичий шёпот прозвучал совсем близко. – Слушай, тут только одна запертая дверь, и листья мне чуть ли не картинку нарисовали, куда идти, так что… Пожалуйста, отзовись. – тяжёлый вздох, шорох. Она, должно быть, села на пороге. – Я и так чувствую себя сумасшедшей, и было бы неплохо, если бы ты… не знаю. Хоть постучал? Бен настороженно приблизился к двери и сел. Теперь их разделяло несколько сантиметров. – Ты же здесь, – ещё тише послышалось с той стороны. – Я тебя слышу, – её дыхание участилось. – Я слышу, как ты дышишь... Кем бы ты ни был. Ты… живой? Бен до рези под веками зажмурился, с трудом разлепил ссохшиеся губы и ответил: – Да. Живой. Голос слушался плохо, ломался, срывался на шёпот. Бен так давно не говорил… даже с самим собой. – Привет, – в её выдохе звучала улыбка. – Я – Рей. – Я – Бен. «И я не знаю, что происходит, – но больше не могу притворяться, что меня нет. Только не перед тобой.»

***

Рей не могла решить, смеяться ей, плакать ли, поражаться или радоваться. Хриплый, надломленный баритон из-за двери был чем-то сказочным, невозможным. Загадочным. И порождал тьму вопросов у Рей, которая в детстве огребла прозвище «Мусорщица» за попытки докопаться до сути всего на свете – какой бы ерундой это ни казалось. – Значит, мне нельзя входить? – Н-не надо. Пожалуйста. – Ты совсем не выходишь? Не можешь? – Могу. Выхожу. Когда не видят. – Ты боишься? Стесняешься? – Я... – дрожащий вздох из-за двери. – Не могу сказать. Рей уткнулась носом в колени и нахмурилась. Загадок меньше не становилось. – Ладно… А сколько тебе лет? – Не знаю. Не помню. Перестал считать. Кажется… больше двадцати? – И ты всё это время жил здесь? – Да. – Ого. А ты... – Рей замялась. – Чем ты… питаешься? Пауза. – Тут недалеко склад. Ещё с войны. Заброшенный. Там консервы, одежда. И-инструменты. Много. Я брал по чуть-чуть. – и совсем тихо: – Иногда я… охочусь. Последняя фраза породила странный холодок у Рей в груди. Но новый вопрос казался важнее: – Погоди, а инструменты зачем? За дверью раздалось смущённое сопение. – Бе-ен? – Я… в общем… чинил в доме кое-что. Фильтр. В-водопровод. Сливной ба... – Ого! – Рей округлила глаза, сражённая пониманием. – То есть в этой развалюхе есть где вымыться и… всё остальное? – И тепло зимой. В некоторых комнатах, – голос стал куда уверенней. – Интересно, куда приходят счета, – расхохоталась Рей. – В отель тут рядом, – буркнул Бен. – Этот дом записан как их пристройка, об этом никто не помнит. Это… не я придумал. Рей, отсмеявшись, откинулась спиной на дверь и задумалась. Может статься, что Финн был прав и городская байка не врёт... – Если не ты, то кто? Твоя мама? Бен не отвечал. Рей поёжилась: в доме ощутимо похолодало. И, кажется, стало темнее. «Что же случилось с ней? Что случилось с тобой, Бен?» – Прости, – тихо произнесла она. – Знаешь… Я свою маму вообще не помню. Росла в приюте, пока Платт не забрал. Вроде под опеку, на самом деле – работать. Меня… – Рей стиснула зубы, чтоб убрать дрожь из голоса. – Меня никто не хотел. Никому я не была нужна. Даже матери. Она свыклась с этой истиной, приняла её как данность годы назад. Но говорить об этом вслух до сих пор было больно. Вот Рей и молчала. Бодрилась перед друзьями, всю жизнь не выходя из боевой стойки; зубами вгрызалась в каждый предоставленный шанс на лучшее – и не верила в чудеса. Но сейчас чудо сидело за дверью, пусть и не показывалось на глаза, а Рей только что его обидела. Поэтому она давилась застарелой горечью, обнажая душу – извинялась так, как умела. Откровенностью за настырность, болью за боль. – Её звали Лея. Рей вздрогнула. – Она была храброй. И умной, – голос Бена был еле слышен. – Находчивой. Всегда придумывала что-нибудь – сказки, рецепты, хитрости... Только как вылечиться, придумать не смогла. – Бен судорожно вздохнул и, кажется, тоже прислонился к двери. – Она умерла, когда мне было десять. С тех пор я один. Всегда. Рей закрыла глаза. В горле стоял ком, слова не шли. Она прижалась к дереву так тесно, как могла, почти ощущая тепло живого тела с той стороны. Хотелось заплакать, сорваться, открыть уже эту чёртову дверь… Но больше всего хотелось взять его за руку. – Ты не один, – прошептала она. – Больше нет. И всё-таки заплакала, услышав: – Ты тоже не одна, Рей.

***

Уже дома, лёжа без сна в кровати и переваривая события дня, Рей недоумевала: как так вышло? Она попала в жутковатый дом, поддалась какому-то помутнению рассудка, поверила в призраков настолько, что пошла по следу листьев – листьев, Карл! И вместо привидения в цепях или пьяного бомжа познакомилась с голосом из-за двери по имени Бен, который ворует консервы, умеет чинить сантехнику – и с корнем вырвал холодное одиночество из её сердца... Будто внутри заполнилась какая-то давно саднившая пустота. Будто боль – одна на двоих – связала их накрепко и превратилась во что-то новое. Тёплое. Живое. А ведь она так и не спросила о медальоне. И даже не видела его лица… Рей спала. А за пять кварталов от неё в кромешной темноте маленькой комнаты Бен сидел, обхватив себя руками, и ждал, когда ночь отнимет его разум. И как заведённый шептал: – Я не отдам её тебе… Не отдам… Ты её не получишь… Тьма насмешливо скалилась из углов. Из щелей. Изнутри него. – Я не отдам её тебе… Кайло.