Мелодии чувств

— Ты можешь хотя бы раз послушать меня?! Один чёртов раз сделать так, как просят другие?! Вэй Усянь! Ты... Ты... Фиолетовые всполохи давно не сверкали на серебряном кольце. Они преобразились в плеть — длинную, что достанет каждого убегающего по узким улочкам, каждый тонкий нерв, все секреты среди самых тёмных глубин души. Вьётся как змей у ног своего хозяина и шипит в сторону неугодного человека. Старейшина Илина лишь тихо хмыкает, игнорируя злость друга. А ведь она нешуточная. Вены на висках Цзян Чэна напрягаются, выделяются тонкими бирюзовыми ручейками на фоне бледной кожи, похожей на снежные луга. Вэй Ин интересуется белизной лица, окидывает того внимательным взглядом, но серьезным не кажется ни на долю. — Ты совсем потерялся в своих документах? Попадаешь на улицу только чтобы до меня дойти и отчитать за любой лишний вздох? Ну так знай, что пока я собираюсь отдышаться полной грудью, заорать во всю глотку, а потом ка-ак... — Заткнись! Что за чепуху ты городишь?! Лучше попробуй объяснить, как выбраться отсюда! А потом неси свой бред сколько тебе вздумается! Только я его уже слушать не буду! — Цзян Чэн огрызается, перебивая Вэй Ина. Речи того лишь в тягость, хотя тосковать по ним приходится каждый вечер. Прогуливаясь по одинокой, совершенно новой, Пристани Лотоса, слыша сотни приветствий и отводя взгляд от всех вежливых, низких поклонов, Цзян Чэн надеялся услышать один лишь задорный крик, произносимый с такой наглостью, счастьем и беззаботностью, что сперва хочется что-то вредное ляпнуть, а потом улыбнуться. Долго улыбаться, до самого рассвета. Видеть напротив высоко поднятые уголки губ, блестящие зубы в радостном оскале. Приходилось ступать по крепким мостикам в одиночку. Незачем больше бояться брызгов воды. Никто не прыгнет туда, нарочно желая позлить Главу Цзян своим дурачливым поведением. Никто не придёт поздней ночью в прохладные покои, не начнёт шутливо ругать из-за настежь раскрытого окна. Горячие от вечерних тренировок руки не полезут под одеяло, с предлогом только его поправить. Не прижмут к себе, забираясь на лопатки, поглаживая их, скользя ниже к пояснице, или же путаясь в волосах на затылке, сжимая их у самых корней, переплетая пальцы рук между собой, вжимая в мягкую постель. Никто не пожелает доброй ночи с теплотой в глазах, в трепещущей груди. Цзян Чэну хотелось выть от тоски, от одиночества, скопившегося где-то посреди рёбер. Камнем тянуло его вниз, в бездонную пропасть вязкого отчаяния. Вэй Усянь не должен находиться в Пристани Лотоса. Ему там не место, но это его дом. Его там не ждут, но глава Ордена слишком часто смотрит на ворота. Это опасно, в конце концов, но Цзян Чэн рычал волком на недоброжелателей. Он пришёл на эту проклятую гору вновь. Глава Цзян бывал в этом месте слишком часто для того, кому точно плевать. Он всегда говорил, что ему нет дела, совершенно неинтересно, что творится с Вэй Ином, как живёт тот в этом месте и проводит свои будни. Вэй Ин гостеприимно принимал шиди в своей уютной пещере и понимающе оглядывал усталое лицо, взглядом молящее о многом. Усянь был бы не прочь предложить это многое. Он хоть весь мир готов сложить к ногам друга, да ещё ленточкой праздничной обвязать. Да считает себя недостойным. Виноватым. Провинился вновь, когда хотел похвастаться перед гостем своей новой разработкой, не до конца понятной, во многом ещё незаконченной, зато с огромным будущим, как считал Вэй Ин. Нечто вроде бездонного мешочка, в который они могли вкладывать самые разные вещи, но теперь обладающий способностью вмещать в себя живых существ. — На какой чёрт ты вообще придумал это?! Зачем?! — Цзян Чэн косится в сторону, замечает, как сужаются постепенно стены, оказываясь всё ближе и ближе. Приходится цзыдянь призвать обратно, успокоив взлетающие по сторонам искры молний. Место осталось для бурлящего пламени гнева. — Не мешай мне, Цзян Чэн. Разве ты не видишь, что я пытаюсь вытащить нас отсюда? — Единственное, что ты делаешь, это смотришь на стены с видом тупого барана! — Чем теснее становилось в их месте заточения, тем чаще сыпались ругательства со стороны Цзян Ваньина. Он вовсе не хотел оказываться ближе к своему названному брату. Не хотел его касаться, прижиматься плечами, грудью, всем телом, как бывало это раньше. Но спасаясь от наступающих холодных стен, им пришлось оказаться так близко друг к другу, что волосы щекотало чужое дыхание, а ноги тесно прижимались сквозь ткань одежд. — Это всё из-за тебя, Цзян Чэн. Если бы ты не вредничал, пока я читаю заклинание, мы бы не торчали здесь не пойми сколько времени. Вот сейчас обед должны сварить, между прочим вкусный, я уже чувствовал запах, пока рассказывал тебе. Теперь лишён этого наслаждения,— Вэй Ин, вздёрнув подбородок, нёс первое, что приходило ему на ум. Он был уверен, что небольшая ссора не закончится, они ещё какое-то время продолжат пихать друг друга локтями, а потом успокоятся и будут дожидаться, пока время заклинания истечёт. Но не услышав ответных придирок, заклинатель обеспокоенно взглянул на товарища, вдруг с тем случилось чего. И действительно. Напряжённый, колючий Цзян Чэн стал похож на каменную статую, замерев и уставив взгляд куда-то прямо перед собой, за спину Вэй Ина. — Цзян Чэн, ты чего? — Ничего. — Цзян Чэн, ты так сильно обиделся на меня? Не волнуйся, мы тут не долго будем, оно временное, скоро пропадут все чары. — Ты действительно не хочешь оставаться со мной? Здесь. Даже сейчас мыслями ты находишься где-то там, где варят обед. Когда я стою перед тобой, говорю, касаюсь тебя. Ты снова далеко,— тон Цзян Чэна слишком холодный, чтобы Вэй Ин не почувствовал дрожь на своей спине. А последние слова, произнесённые шёпотом, ворвались в голову криком, разорвали те цепи, которые ещё сковывали Вэй Усяня от того, чтобы он рванул следом в эту тёмную пропасть. И вот он с головой мчался вниз, ловить душу Цзян Чэна, на самом деле такую хрупкую и ранимую. Только хранящуюся под секретом, словно её не существует. Вэй Усянь поддаётся вперёд, хватает брата крепче возможного и прижимает к себе. Стискивает дрожащими пальцами пурпурный шёлк на чужой спине, что заходилась в беззвучных рыданиях. По щеке Вэй Ина поползли наперегонки солёные капли. Он уткнулся в чужую щеку, собирая своей кожей слёзы Цзян Чэна. — Вэй Ин, чёртов ты придурок, почему ты всё время так далеко? Не уходи, не оставляй меня. — Цзян Чэн, прости. Усянь пытался улыбаться, игнорируя истинные слова, диким зверем рвущиеся на свободу. Нельзя им, ведь нельзя. А стены, замерев так плотно, берегли близость двух мужчин, поддерживая их, как могли бы поддерживать они друг друга сами. Нуждались в этом, хотели этого, но оба воздвигали крепости, рыли ямы, через которые перебирались, вновь стремясь навстречу. И отдалялись, пуская оборот круга вновь.